Меч Аркаима

— Естественно, сударыня, мы это знаем, — ответил вежливый Афанасий.

— А у вас будет тридцать шесть килограмм?

— Конечно, будет, — заверил её Афоня.

На самом деле у них было гораздо больше килограмм на каждого. Тяжёлая эта штука — катамаран.

Они потом ещё часа два распихивали по купе все эти рюкзаки, сумки, упаковки от катамарана. Уселись они на свои места, утирая пот, изрядно переругавшись перед этим, только тогда, когда поезд уже давно покинул пределы Москвы и стучал колёсами по Подмосковью.

Зашла проводница за билетами, посмотрела на дела их рук, покачала головой и ничего не сказала. Правда, потом пришла и предложила чаю. От чая они не отказались.

После чая Наташа сказала:

— Ну, мальчики, шли бы вы покурить.

— Мы же не курим, — удивился Пётр.

— А меня это не волнует. Это ваши трудности.

— Ладно, — сказал Афоня, — пойдём в окно посмотрим с той стороны.

Дверь купе за ними закрылась на замок.

Ребята молча стояли у окна и смотрели на проплывающие мимо пейзажи. Когда замок щёлкнул ещё раз, открываясь, и они вошли, то увидели, что девушка сидит в халате, домашних тапочках и читает книгу.

— Что читаешь? — поинтересовался Афоня.

— «Обыкновенную историю» Гончарова.

— Я заметил, — сказал Петя, — что Гончаров написал всего три книги, и все они на «О». «Обломов», «Обыкновенная история» и «Обрыв».

— Действительно, — сказала Наташа, — какой ты, Петя Иванов, наблюдательный.

И опять уткнулась в книгу. Парни, Пётр и Мурад, полезли на свои верхние полки, смотреть в окно. Афанасий внизу смотрел на Наталью.

Как им было хорошо прошлой осенью. Какая любовь. Ему почему-то запомнились большие жёлтые кленовые листья на асфальте. И вот первого декабря поссорились. И, главное, он не мог вспомнить, из-за чего. Так и не помирились, хотя он пытался неоднократно.

Первая ночь в поезде прошла спокойно. Днём смотрели, как за окном пробегают леса, поля, стога сена и прочие неброские, но такие милые, российские пейзажи. Всю снедь вывалили на стол: курицу, варёную картошку, помидоры, огурцы, сало и сильно газированный напиток — три бутылки по два литра. Ели от скуки целый день. Проводница два раза чай приносила. Лениво переговаривались.

Афанасий спросил Мурада:

— Откуда этот твой чеченец и балкарец знают друг друга?

— Наши отцы в Казахстане в одном ауле жили.

— Наши?

— И мой тоже. Между прочим, дед мой в войну Брестскую крепость защищал. А жену его и детей за шкирку и в ссылку.

— Откуда знаешь?

— Что?

— Что в Бресте воевал.

— Из писем. Там погиб. А всю нашу родню, всех чеченцев, ингушей, балкарцев — в Казахстан. Что, среди русских предателей не было?

— Были. Ты же историк, Мурад, ты же знаешь — были. Только всех русских в Казахстан не загонишь. Казахстана не хватит. И Узбекистана тоже. Вместе с Сибирью. Поэтому их, и правых, и виноватых, загнали в другую страну — Тот Свет называется. Из Казахстана вы вернулись, да ещё казачьи земли прихватили, а с того света никто не вернулся.

— Казачьи земли нам ещё царь дал, а потом Советская власть в самом начале прибавила, так что не надо грязи.

— Надо же, и они ещё обижаются. Правильно. Вы в Гражданскую войну казаков в спину били, потому что, они были за белых, а вы, якобы, за красных, вот вам землицы и отсыпали.

— Почему — якобы? За красных. И землю нам дали, как и обещали: земля — крестьянам. Вот и дали. Не отказываться же.

— Правильно. Тем более что хозяева земли на том свете. И ушла в басурманские руки казачья крепость — город Грозный.

— Так они и в чеченские войны продолжили начатое. Геноцид это называется, дорогой мой патриот Чечни, — вставил Пётр.

— А … — начал было Мурад, но Афоня его перебил:

— Про Казахстан мы уже слышали.

— Да ну вас, — сказал чеченец и уставился в окно.

— Ладно, не обижайся.

— Что «не обижайся»? Вы, русские, когда с людьми другой национальности говорите, неважно, с кем: чеченцем, татарином или немцем, чувствуется внутреннее превосходство. Вы как бы говорите: «Ты, конечно, парень хороший, но я-то лучше».

— Да? — сказал Афоня. — Не замечал. Но, с другой стороны, мы заслужили. Своей исторической судьбой, так сказать.

— Не замечали… Вон Петя тоже матерное словцо вставляет через раз. Сам его не замечает, и мы это как бы не замечаем.

— Да вы что? — удивился Петя.

— Есть, есть, — улыбнувшись, сказала Наташа, оторвавшись от книги.

— И когда с тобой говорю?

— Да, — кивнула Наташа.

— Как неудобно-то. И какое?

— Из трёх букв, — сказал Афоня. — На «ё» начинается. Аббревиатура: Ельцын Борис Тимофеевич.

— Он Николаевич, — растерянно поправил друга Петя.

— Вот именно. А ты его Тимофеевичем.

— Нет, — сказала Наталья, — правильнее — Ёлкин Павел Тимофеевич. Так произносит это слово-паразит наш друг Петя Иванов.

— В общем-то, да, — согласился Афоня.

— Ой, не вгоняйте меня в краску, я всё понял. Это отголоски войны, влияние мужского коллектива и хронического недосыпа. Буду бороться. А я-то гадал, что ты так странно на меня смотрела при первой встрече, после Чечни.

— Борись, — позволил Афоня, и обратился к Мураду: — Где эти двое? Как думаешь?

— Не знаю, — пожал плечами Мурад, — к Москве, наверное, подъезжают.

— Значит, на сутки мы их опередили. Будем надеяться. А что касается всех этих исторических обид, не только чеченских, так я тебе скажу: знаешь, на катамаране все гребут одинаково, но каждый. Заметь, каждый. Думает, что он один надрывается, а другие нагло сачкуют. Петрух, скажи.

— Да, это точно.

— Так вот и в Союзе было. Все думали, что русские жируют, гады, особенно москвичи. Петрух, скажи.

— Да, это точно.

— А оказалось, что это русским хуже всех жилось. Разошлись по своим национальным квартирам — теперь все к нам лезут, как будто тут мёдом намазано, и опять за счёт нас пытаются жить.

— Ну вы, русские, добренькие. У вас Боженька добренький, он вам всё прощает, и вы добренькие — всем всё прощаете.

— Вот именно. Главное, чтобы мы, русские, не обозлились.

— Поэтому я и еду с вами за Мечом Аркаима, чтоб вы, русские, не обозлились.

— Про Аркаим что только не пишут, — Афанасий перевёл разговор на другое. — Что это обсерватория, что это город какого-то медведя (откуда в степи медведи?), что там жили арии — предки славян, а то и русских. Арии, может быть, там и жили, в смысле индоарии, которые там точно жили, но при чём тут славяне вообще и русские в частности?

— На дураках деньги делают, — с презрением сказал практичный Мурад.

— Это да, — сказала Наташа. — Легче всего деньги делать, вешая лапшу на уши, это на здоровье и перевёртывая, перевирая исторические факты. На здоровье, как говорила моя бабушка: «Когда болеешь, кусок дерьма съешь», поэтому всему поверишь. Всё попробуешь. Кусок мела (это в лучшем случае) купишь за бешеные деньги и съешь как панацею от всех болезней.

— А история? — подхватил Афанасий. — Так всё равно не проверишь. Или просто интересно почитать, когда тебе говорят, что это от тебя коммуняки скрывали. И ты скажешь: «Вон оно что. Это, оказывается, не мы шведов под Полтавой победили. А они нас. И, даже не они, а их союзники, пламенные борцы за незалежную Украину, украинские казаки». А то, что украинцы стали называть себя украинцами только в конце девятнадцатого века, это не учитывается. Это не интересно. Или скрывается. А Богдан Зиновий Хмельницкий считал себя русским. Да, он жил на Украине. И Украину он привёл под руку российского царя, но считал себя русским и по вере, и по национальности. И все казаки его считали себя «руськими людьми». Хотя история всегда была на службе современной политики. Во все века историю перекраивали в угоду действующей власти. И про Аркаим. Неужели нельзя догадаться, что три с половиной тысячи лет назад не было даже в проекте ни славян, ни тюрок, никого из ныне живущих народов? Просто элементарно включить мозги? Неужели так много дураков на белом свете?

— Дураков хватает. А чеченцы, тогда, были.

— Да ну?

— Да. По нашим легендам мы вышли из Шемара, то есть из Шумера.

Наташа весело засмеялась, чуть щуря глазки:

— Ого, как скромно. Чеченцы — старше китайцев.

А Афанасий сказал:

— Только чёрт вас, какой видел, как вы из Шумера выходили. Значит, жили — не тужили у Персидского залива, на берегу Тигра и Евфрата, и, вдруг, решили податься на Северный Кавказ. С чего вдруг вас туда понесло?

— По легенде, из-за войны. Искали тихое место.

— Нашли? Мало ли что легенды говорят. Где этот Шемар находится и что это такое?

— Мы тоже за мечом по легенде едем, — обиделся Мурад.

— Да, но, легенда, подкреплённая диском, что Петька нашёл.

— И у нас это фактами подкрепляется: язык отдалённо напоминает шумерский, пантеон языческих богов схожий.

— Если, честно, я этим не интересовался, я не знаю. Про язык тем более.

— Я тоже, — сказала Наталья, — в общих чертах знаю, а так, чтобы досконально — нет.

Помолчали. Потом чеченец ехидно заметил:

— Вы, русские, странный народ — хвастаетесь тем, чего нормальные люди должны стыдиться.

— Например?

— Пьянством. Нация алкашей.

— Ну, не надо грязи, — встрял в разговор Иванов. — Мой дед первый раз выпил в шестьдесят лет и ни разу в жизни не курил и умер почти в девяносто девять лет, месяц не дожил, а если бы вообще не пил, то, может, и до ста бы дожил.

— Это правда, — продолжил Крыков. — Русские начали пить массово, где-то после войны. Фронтовые сто грамм способствовали спаиванию населения великой, тогда ещё непьющей страны. Сталин не думал, что трезвые за него пойдут воевать.

— Те, кто пил перед боем, из него живыми не выходили, — вставил Пётр.

— Это правда, — подтвердил Мурад. — В лучшем случае, будет ранен.

— Так оно, как правило, и было, — согласился Пётр.

— Так воевать-то стали, в конечном итоге, трезвые и не за Сталина. А за Родину, — продолжил Афанасий, — но сто грамм-то куда девать? Выпивка для русских — экзотика. Поэтому любят наши выпить на халяву. И не как хватит, а как всё. Почему? Потому, что завтра выпивки может и не быть. Если у француза или грузина вино год не переводится — пей-не хочу. То у русского это всё от случая к случаю. А тут, представляете, после войны, возвращаются домой ветераны, все в медалях да орденах. Герои. Но пьют безбожно. На войне привыкли. И тогдашние мальчишки стали им подражать. А плохое прививается быстрее, чем хорошее. Дорога вниз имеет мало остановок.

— Но это всё как-то утрировано, — усомнился Мурад. — Ещё с Петра Великого в русской армии наливали чарку перед боем.

— А перед Бородинской битвой от чарки отказались, — вставила Наташа.