Генри Лайон Олди
Кукольник

Приказ замолчать.

– В дополнение к утвержденному гонорару, мэтр Борготта, я от своего имени перевел на ваш счет определенную сумму. Я умею быть признательным, когда речь идет о моих близких. Спасибо. Вы можете идти. Голем вас проводит.

Голос банкира по-прежнему звучал ровно, а лицо ничего не выражало.

Контрапункт

Лючано Борготта по прозвищу Тарталья

(тридцать лет тому назад)

Бывают дни, когда я сожалею о выборе профессии.

Кто я – невропаст Тарталья? Актер? – нет. Выпусти меня на сцену, поставь перед линзами голо-камеры – я даже не смогу как следует сказать: «Ваш рейс, синьор!» Я не умею, я знаю, как должно быть. Я могу подсказать, подправить, видоизменить, но только в одном случае: мне нужен исходный материал. Я не творец, я суфлер.

Не рассказчик – подсказчик.

Да и суфлер я с недавних пор никудышный. Хорош суфлер, который в любой момент может высунуть из будки ствол парализатора и вместо реплики подать актеру славненький разрядик…

Впрочем, бывают дни, когда я…

Нет, не радуюсь выбору профессии, а просто не сожалею о нем.

Счастливые дни.

– Какой хорошенький!

Цепкая ручка ухватила Лючано за локоть. Вторая ручка, цепкая не менее, а может, и более, чем ее сестрица, игриво шлепнула юношу по заднице. Удовольствия жертва насилия не получил, но на всякий случай остановился.

– Красавчик, ты у нас с какой стороны?

Вопрос за парсек отдавал каверзой.

– Со стороны невесты, – как учили, ответил Лючано. – Дальний родственник.

Он изо всех сил старался не чихнуть от смолисто-приторного аромата духов. В этом сезоне в моду вошли запахи, которые юный невропаст не одобрял. Кроме странной, противоречивой гаммы, вызывавшей неудержимый свербёж в носу, линия элитных парфумов «Бу-Сабир» позволяла вплетать в композицию легкие тона эмоциональных состояний носителя. Сейчас, например, в эфемерной сладости сквозил заметный оттенок симпатии и сексуального возбуждения.

Такие нюансы, наверное, должны были вызвать в юноше ответную реакцию. Увы, невропасту во время прямого контакта с куклой ни за что не возбудиться, даже если бы он очень захотел. «Проще управлять звездолетом, – сказал однажды маэстро Карл, – в то время, когда усердная цыпочка трудится над твоим маленьким братцем. Звездолет, по крайней мере, не является частью тебя самого. Зато, малыш, ты сможешь хвастаться, что испытал чувства евнуха, и тебе не понравилось…»

Мимо прошел официант с подносом, неся чашечки, полные губчатой массы.

– Эй, красавчик! Не разделишь ли со мной одну губку?

– Я…

– Маленькую губочку! Крохотную! В конце концов, скоро свадьба, мы станем родней… Дети должны слушаться старших!

В красотке, осаждавшей Лючано по всем правилам взятия крепостей, чувствовалась порода. Статная, с полной грудью и широкими бедрами, затянутая в сильно декольтированное платье, она приплясывала на месте, словно от нетерпения. В любом бы закипела кровь от этого колыхания здоровой плоти. Но кукольник лишь огляделся по сторонам, ища куклу.

Ага, вот.

В поле зрения.

Куклой сегодня был Жан-Пьер Берсаль, отец невесты.

Помолвка Розалинды Берсаль, единственной дочери крупного верфевладельца с Хиззаца, и Нобата Ром Талелы, третьего ненаследного сына его высочества Пур Талелы XVI, всколыхнула общественное мнение. Брак полагали мезальянсом, дерзкой выходкой Нобата-Гуляки, как называли жениха за глаза, его вызовом, брошенным чопорному аристократу-отцу. Злые языки осуждали Розалинду, обвиняли в шантаже («Беременна! Вы в курсе? Задержала развитие плода на четыре месяца, чтобы скрыть!..»); темой для болтовни служила шикарная яхта «Берсаль-Талела», которая готовилась сойти со стапелей самой мощной верфи Жан-Пьера в честь свадьбы дочери.

Верфь, яхта и акции отцовской компании составляли приданое Розалинды.

Каналы планетарных новостей Хиззаца день за днем пережевывали событие, превратив его в равномерную, остро пахнущую кашицу. «Титул берет за себя деньги, – сказал маэстро Карл, получив заказ от семейства Берсалей. – Деньги ложатся под титул. Обычная история. Вечная, как звезды. Впрочем, звезды иногда гаснут. А сплетням сиять во веки веков! Этим сорнякам даже дерьмо не нужно, чтобы расти. Ах, малыш, если бы за каждую сплетню в мире мне давали медяк – я бы купил себе Вселенную!..»

– Фравель! Иди сюда!

Видя, что объект ухаживаний топчется на месте, красотка сама подозвала официанта.

– Фравель, кому сказано!

Почему официант – фравель, Лючано не знал. Здесь все так обращались к прислуге и при этом скалили зубы, словно на редкость удачно пошутили. А когда кто-то из гостей во хмелю назвал фравелем шестиюродного дядю жениха – дядя выхватил из ножен кинжал, неотъемлемый атрибут традиционного костюма для выходов в свет, и на лужайке возле фонтана началась дуэль.

К счастью, до первой крови: оскорбителю распороли щеку, заклеили рану полоской регенерина, и оба дуэлянта прилюдно расцеловались под аплодисменты гостей.

– Ага, вот и наша губочка…

Мимоходом, беря с подноса ярко-синюю губку, красотка потерлась грудью о плечо Лючано. Юноша постарался сделать вид, что ужасно польщен, обрадован и все такое. Кажется, удалось.

– Меня зовут Сольвейг, – мурлыкнула красотка, облизываясь. – Ты можешь звать меня просто Со-Со.

Нет, не отвяжется, подумал Лючано. Теперь уж точно не отвяжется.

Он знал, что нравится таким женщинам: не первой свежести, звездам косметориев, львицам курсов омоложения, давно забывшим, какими их родила мать. Юный кукольник не считал себя привлекательным мужчиной: слегка полноват, жидкие усики на верхней губе похожи на тень, влажные глаза навыкате… «Ты несправедлив, – смеялся маэстро Карл, когда ученик делился с ним грустными соображениями. – Ты вызываешь желание приласкать и облагодетельствовать. Даже у меня. И не спорь! – раз ты здесь, значит, я прав. Это немало, дружок, поверь старому развратнику…»

В труппе «Filando» две бойкие невропастки, сестры-близняшки Лаури, уже успели затащить Лючано в постель. Маэстро Карл предупреждал, что это может негативно сказаться на будущем юноши, испортив вкус, и оказался прав. После кувырканий с коллегами, когда каждый участник постельного спектакля способен откорректировать моторику партнера под свои запросы, дергая за хорошо знакомые ниточки, секс с посторонними – «куклами», как говорили в труппе – казался пресным и однообразным.

– А как зовут тебя, мой скрытный родственничек?

– Лю… – Лючано вовремя опомнился и поправился, принимая во внимание сделанную оговорку. – Лю Кшиштоф.

– Лю Кшиштоф Берсаль? – уточнила собеседница.

– Нет, Лю Кшиштоф Гемаль. Мы с отцом, – он указал на маэстро Карла, который непринужденно развлекал у бассейна целый цветник хохочущих матрон в купальниках, рассказывая малоприличные анекдоты, – по линии Гемалей. Вы, Сольвейг, наверное, знаете мою тетю Анабель…

– Со-со! – напомнила красотка, пропустив мимо ушей скользкий намек про тетю. – Двигайся ближе, мой сладкий!

Дернув Лючано за край одежды, так, что ему пришлось упасть рядом с Со-Со в сетчатый шезлонг, красотка прижалась щекой к щеке юноши. Губку, взятую у официанта, она ловко вставила между сблизившимися лицами – и губка начала прорастать в человеческую плоть, щекоча обоих тончайшими усиками.

Таким образом природные губки Хиззаца паразитировали на крупных морских млекопитающих, впрыскивая симбионтам легкие стимуляторы разного рода. Выращенные на спецплантациях, адаптированные губки – взаимо-губки, согласно рекламе – были безвредны для человека, легко отделялись после употребления, не оставляя следов, и вызывали галлюцинации, частично общие для обоих, слившихся воедино, потребителей.

– А-ах! – еле слышно застонала Со-Со.