Руслан Викторович Мельников
Рыцари рейха

– Не-на-до-бен!

– Все колдовские самострелы-громометы в Волхо-о-в! Все без остатка!

– И доспех Васькин заговоренный – туда же!

Однако жизнь своему воеводе князь все же отстоял:

– Громометы – берите, топите! Кольчугу – тоже! Нужен вам другой воевода – да будет так! Но Василько казнить не позволю!

На том и порешили.

Вече расходилось, гудя и бурля. Но все же мирно расходилось. А через четверть часа в горницу вступил хмуролицый князь в сопровождении владыки Спиридона. Сказал, отведя глаза:

– Нужен мне, Василько, верный человек в Пскове. Князя псковичи себе никак не выберут, и неспокойно там нынче. Да и за балвохвальской башней никто лучше тебя не присмотрит. Что, возьмешься?

Бурцев усмехнулся. Вроде как почетная ссылка выходит? Альтернатива казни и позорному изгнанию. Что ж, оно и к лучшему. Буйным Новгородом он уж сыт по горло.

– Возьмусь, княже, – Бурцев кивнул. – Только людей своих с собой заберу.

– Бери, – охотно согласился Александр, – И еще дам сколько потребно. Ты уж прости, Василько, но новгородцы тебе здесь все равно жить не дадут. И…

И к величайшему удивлению владыки, гордый князь Александр Ярославич по прозвищу Невский, не гнувший спину ни перед врагом, ни перед другом, поклонился вдруг в пояс своему воеводе.

– … и спаси тебя Господь, что не пропустил бунтовщиков к моей семье и к семьям дружинных людей. Не держи зла, Василько, ни на меня, ни на Господина Великого Новгорода.

Бурцев вздохнул, кликнул китайского мудреца, протянул ключ от тайного арсенала, что перестал быть тайным:

– Сыма Цзян, сдай князю оружие «небесного воинства». Все оружие. И кольчугу немецкую не забудь.

Китаец молча кивнул и вышел с князем за дверь. Эх, славная будет нынче пожива ненасытному, ничьей воле неподвластному Волхову.

… Уезжали скрытно, как тати. Поздней ночью уезжали. Лишь выбравшись из притихшего города, заполили факелы. А на душе при всем при этом было хорошо и покойно.

– Васлав… – Сыма Цзян вдруг заговорщицки подмигнул глазом-щелкой.

– Что, Сема?

Китаец приоткрыл седельную сумку. Два «шмайсера» и ручная граната-колотушка «М-24» на миг попали в факельный свет.

Ну, проныра китайская! Приныкал! Заховал-таки от Ярославича!

– Да как ты…

– Не сердися, Васлав – зашептал Сыма Цзян. – Князя Александра говорилась, что в Пскова-города тоже сильна неспокойна и…

– Что «и»?

– Князя сама положила эта в моя сумка, когда никто никакая не видела. Князя сказала – отдавай для Василька.

Ах, вот оно в чем дело! Прощальный подарочек, значит. Ну, спасибо, князь, на добром слове.. Бурцеву стало веселее.

– Ну-ка Дмитрий, Гаврила, чего как на похороны едем? Запевайте!

Теперь можно. Дурной буйный Новгород давно уж позади. А под рукой два ствола с гранатой. Чего еще желать?

Подтянули все. Даже китайский мудрец Сыма Цзян и татарский юзбаши Бурангул старательно выводили разудалую древнерусскую, слов которой и сам воевода толком не знал.

Одна лишь дочь Лешко Белого, малопольская княжна Агделайда Краковская, смотрела печально. Но слезу, скользнувшую из-под ресниц, в темноте не заметил никто.

Глава 9

– Ну, в чем дело, Аделаидка? – он держал ее за плечи и всматривался в лицо жены. И гадал: ну отчего ж оно так выходит? Почему любимое лицо ни с того, ни с сего вдруг становится чужим и отрешенным? Он не находил тому разумного объяснения. Не мог найти.

Новгородские беды остались позади, а в Пскове все складывается, как нельзя лучше. Народец здесь – после рейда Александра Ярославича и изгнания изменников-израдцев – притихший, покладистый. И под началом у Бурцева – полтыщи дружинников. И лучший дом на дружинном подворье достался воеводе и его молодой жене. Живи, да радуйся. Ан, нет!

Она отводила глаза – красные, воспаленные. Ночью плакала. Опять…

– Я ведь вижу —сама не своя ты, Аделаидка. Может, скажешь, наконец, что стряслось?

И вновь нет ответа. Лишь взгляд, исполненный невысказанной муки. Лишь слабая выстраданная улыбка на дрожащих губах. Лишь слезы в уголках глаз.

– Слушай, может, нам пора с тобой бэбика завести? Нет, в самом деле, пора ведь?

– Кого? – она озадаченно взмахнула ресницами.

– Ну, ребенка…

Аделаида молча мотнула головой. А по щекам – дорожки слез.

Бурцев вздохнул. Отпустил жену. Почти отбросил. Не нежно – грубо. А как с ней еще? Никакой, блин, нежности не хватит, если молчит как партизанка.

Подошел к окну. Душно… Тошно… За мутным бычьим пузырем, уже натянутым к грядущим холодам в небольшом оконном проеме, трудно что-либо разглядеть.

Хотелось чистого свежего воздуха. Но эта закупорка… Бурцев сплюнул, рванул раму с пузырем на себя. Труха, пыль, сухой мох и утренний ветерок с ранней, почти осенней, прохладцей ворвались в горницу. И шум дружинного подворья посреди псковского Крома…

Неприступный Кром – древний детинец, кремль-первооснова наиважнейшего новгородского пригорода жил своей обычной жизнью. Главная и единственная пока крепость Пскова, не обросшего еще Довмонтовой стеной и Середним градом, и градом Окольным, и Завеличьем. Крепость, стоящая на высоком скалистом мысу, промеж рек Великой и Псковой – там, где малая речка под острым углом впадает в большую.

Удобное место для цитадели… Над медлительными речными водами на мощном земляном валу – две деревянные стены. Стены образуют вытянутый, чуть изогнутый, – и удлиненный со стороны Псковы клин. А в основании треугольника-детинца – от реки до реки – непреодолимой дугой выгибается мощная стена из камня, обмазанного глиной.

«Пръступная» – так именовали ее сами псковичи. Ибо только здесь, в междуречье, можно идти на приступ, не потопив войска в реках. Было у каменной стены Крома и иное название. Перси… И нет тут ничего общего с женской грудью. Имеется в виду воин-крепость, каменной грудью встречающий ворога.

Под Персями прорыт ров – Гребля, соединивший две реки и превративший псковский Кром в солидных размеров островок. Через Греблю переброшены мосты. Два – по числу проездных городских ворот. Первые – самые старые, Смердьи ворота, расположены у Смердьей башни, что высится над рекой Великой. Вторые – новые Троицкие или Великие – не так давно прорублены под Троицкой башней возле Псковы-реки во славу князя и святого угодника Всеволода-Гавриила[20 - Прим: Великие ворота Пскова появились в конце двенадцатого века, во время внесения в Кром мощей псковского князя Всеволода-Гавриила, причисленного к лику святых в 1193 году – 55 лет спустя после его смерти. Согласно легенде, рака со святыми мощами не вошла в Смердьи ворота, и псковичам потребовались другие ворота. Кроме того, в летописях упоминается некий богомолец, которому во сне явился Всеволод, повелевающий прорубить в городе новые ворота.]

Обе башни грозно вздымаются по краям каменных Персей. Еще одна – башня-Кутекрома поставлена в устье Псковы или «в куту Крома». Четвертая – Снетная башня, где хранится запас снеди, тоже нависает над малой Псковой-речкой, дабы отпугивать недруга, мыслящего добраться до Крома вплавь. Помимо башен, над укреплениями псковского детинца возвышаются купола деревянного Троицкого собора. Там до сих пор псковичи оберегают, как величайшие святыни, раку с мощами Всеволода-Гавриила, а также щит и меч святого князя.

Внимание Бурцева привлекло оживление, возникшее на дружинном подворье, Что там еще? Люди суетились вокруг человека в монашеском одеянии с огромным, откинутым назад капюшоном. Никак, гость пожаловал? Хм, и не православный монах – католик. Это не то, чтоб очень удивительно. Это, в общем-то, нормально для новгородских земель: вольная торговая республика издавна не притесняет иноверцев, но все же сейчас такие времена… Да и рейд Александра, распугавший всех латинян… А этот святой отец, видать, издалека пришел. Эвона как заляпался – по самую тонзуру.

Черная грязная ряса пилигрима не радовала глаз. И черные грязные проплешины, размытые дождем в усохшей к осени траве на дружинном подворье – тоже. Ранняя осень в этом году будет. Осень… Надо же, осень Скоро совсем… До чего быстро время летит – никаких цайт-прыжков не надо!

Новости
Библиотека
Обратная связь
Поиск