Откровения

Мне всегда хочется ясности… и она приходит, когда что-то познаёшь… но не надолго: ясное вызывает сомнение, с которым погружаешься в туман. Хорошо, что человек наделён памятью – ясность познанного остаётся и его можно вспомнить.

Любовь, одно из чувств, способное быть постоянным из-за необходимости любить… Необходимость любить и постоянство – явления, способные огорчать и радовать, туманить мозги и высвечивать ясные мысли. Необходимость любить – это движение сердца, а постоянство – воспитание чувств.

Вспоминая свою армейскую жизнь, память натыкается на солдатскую тумбочку – в ней на протяжении двух лет, кроме всего прочего, лежала книга Альфреда де Мюссе «Исповедь сына века».

Надо отдать должное армейскому библиотекарю, он смог, кроме политической «заумности», подобрать солидный арсенал литературы для души.

«Исповедь…» мне хотелось почитать в спокойной обстановке, а не так, как было в школьные годы, когда единственный экземпляр давался на одну ночь, при строжайшем обязательстве вернуть завтра, в противном случае можно было лишиться возможности проглотить что-то дефицитное…

Не получилось спокойствие и здесь – дернуло соседа по койке выпросить читать вслух… через десять минут обнаружил: меня слушает вся казарма.

Слова романтика де Мюссе были нужны пацанам, которые еще не любили, и тем, кто, едва подхватив вирус любви, расстался с любимой.

Пятнадцатиминутные чтения фрагментов из «Исповеди…» стали потребностью и сверкой моих чувств… и оставалась настольной книгой на два года.

Вероятно, внушительным сроком прямого воздействия «Исповедь…» отразилась на моем воспитании чувств, да и моем мировоззрении. Но всё, что я скажу о своем понимании великого чувства любви – это прожитая не по книжкам жизнь.

Вспомнить себя – это исповедь, как молитва, подводящая итоги дня, месяца, года или жизни, в которой есть и понимание себя, и покаяние, и постижение мира, и осмысление действительности… и определение степени развития самосознания.

Мир так велик, что не просто заметить в нем себя… и мир так ничтожен, что сложно выбраться чистым на свою стезю. Эгоизм или свобода здесь ни при чём, только совесть – главная характеристика души…поэтому откровения.

*

19 мая 1947 года, в понедельник – всесоюзный праздник пионерии… появилось на свет моё тельце с такой же слабенькой душой, но ангельски чистой.

Рождённые в понедельник несчастны в любви… Жизнь в большой степени подтвердила этот роковой тезис. Рожденные в мае – всю жизнь маются… И это верно, но благодарен этой маете – она не дала мне застыть и опуститься.

Если верить газете «Правда», моё рождение прошло незамеченным, и её страницы отразили более важные события.

Передовица печатает письмо Сталину от колхозников Карело-Финской ССР – главное, отчитаться и рапортовать… и восхвалить генералиссимуса – все дела ради него.

Тракторист Ферлиевской МТС товарищ Дзензелюк, работая на тракторе «СТЗ-НАТИ», вспахал 156 гектаров вместо 110 по плану – за какое время, не сказано, но достижение большое… и героя Дзензелюка я буду помнить всю жизнь.

Колхозы и совхозы Хабаровского края приступили к севу сои – в голодном 47-м это важно.

Невероятное достижение МТС из Кировской области – первой выполнила план весенне-полевых работ, да еще на 181%… Дух захватывает!

Неизвестно где, но в течение трёх дней происходило совещание начальников отделов пропаганды и агитации политуправления военных округов, групп войск и флотов. Для участников совещания организован курс лекций на темы: «Биография И.В. Сталина»; «Постановление Пленума ЦК ВКП(б)» – это святое… без вышестоящих указаний нет движения; «О национальной гордости советских людей» – этой абракадабры не смог понять, хотя чувствовал «гордость», до развала Советского Союза… СССР «развалился», значит, не было никакой «советской национальности» и «гордость» была какая-то дутая.

За рубежом: правительственный кризис в Финляндии и в Италии – бедные мученики… а в нашем правительстве – все на местах!.. Если кого посадят, то без кризиса.

Англия добивается получения нового американского займа и составляет планы использования (читай эксплуатации) перемещённых лиц в своей промышленности – не о народе думают, а о кучке богатых… простите, советское мышление – там и «перемещённые лица» будут не бедными.

В Южной Корее преследуют демократов, арестованы: председатель профсоюзной федерации Хо Сон Тэка и генеральный секретарь Демократического национального фронта Пак Мун Гю – печальные события в день моего рождения.

Снова нехорошие англичане – обучают и снаряжают голландскую армию.

В США растёт кампания за усиление военно-воздушного флота – не иначе жаждут быть сильнее «сталинских соколов»… через десяток лет Никита Сергеевич поможет американцам догнать нашу авиацию – свою слегка придушит, развивая ракетостроение.

Премьер-министр Египта Накроми Паша возмущается пребыванием английских (вездесущие англичане!) войск, которые наносят ущерб «нашей свободной и независимой нации»… и прочая дребедень.

Наконец-то что-то путное: состоялась встреча на первенство СССР по футболу между ленинградским и киевским клубами «Динамо» – счёт 0:1… Встреча была вчера, но «Правда» оповестила страну в день моего рождения.

В общем, скромно и мало кем замечено моё рождение… что отразится в будущем – жизнь будет скромной и я буду возмущаться этой скромности и сомневаться в её необходимости.

Возмущение и сомнение… к себе и в себя станут толкателями для движения в пространстве жизни и в познании. Стоит только полюбить себя, хоть на мгновение – застой и невесомость.

А вот любовь к другим и, особенно, к женщине – это бег по пересечённой местности.

*

Чем ближе вечность, тем ясней познанный мир, с чёткими контурами и выразительными формами и явлениями, с понятными делами и продуманными идеями. Если нет познания – всё мутно и бесформенно, без осязания и бессмысленно. Вечность прощает всех… с той лишь разницей – одни существуют в ней, другие, – растворяются. Жизнь без познания не столько страшна своей скукой, сколько непоследовательностью счастья – миг счастья от удовлетворения страстей или желаний, не долгое счастье, но стерается из памяти более сильными мгновениями.

*

Не знаю, как нужно мыслить?.. Образами или понятиями, но мне представляется – это не имеет значения для того, как писать исповедь-воспоминание.

Выстраданное, вымученное остаются во мне и помогут создать образы и понятия, и увидеть себя и свою жизнь.

Говорить буду о своей любви к жизни… по-своему…. Как это было во мне… и, дай Бог, интересно и поучительно другим.

Буду писать о себе – прожил длительную жизнь и переболел многими «болезнями» своего времени. Изучать себя всегда спокойнее: можно вывернуть себя наизнанку, рассмотреть с любой точки или поставить себя в любое положение, в котором уже был… признаться в своей неверности и даже в ничтожестве, не ища оправдания, а делая выводы. Мнение о ком-то всегда поверхностно и необъёмно, насколько бы верно оно ни было, а всякий домысел будет ложью.

Даже точные наши воспоминания – в какой-то степени вымысел. Память отбирает события и детали под настроение, и прошлое – однобоко.

Пытаться передать состояние чувств и впечатлений из прошлого – это тоже вымысел моего настроения.

Пытаться представить случившееся вокруг меня, но мной не замеченное в то время – тоже вымысел.

Ближе к действительности пытаться остановить мгновение… Мгновения в движении чувств, в движении мысли – это частицы плоти действительности, которые дадут представления о жизни и пищу для познания.

Хорошо, когда можешь признаться: «Я там, где должен быть!»… и грустной поволокой затягиваются глаза, когда не понимаешь своего места… вот когда хочется посмотреть на свою жизнь со стороны и сказать себе правду.

*

В прошлом осталось детство, но, вспомнив его, в душе расплывается трогательное чувство… и нет равнодушия… Равнодушные, вероятно, не помнят прошлого.

Время, как настойчивый учитель, изменило характер и привычки, но что-то оставило, без чего нельзя обойтись, без чего я – другой.

Вечер. Закат. Круча. Бесшумно извивается на частых поворотах Кубань. Шестеро мечтателей смотрят на багровые краски заката и, зачарованные, представляют каждый свое видение. Завтра ветер принесёт с песчаных степей зной и пыль… на реке будут волны… и мы будем с ними бороться, как с морской стихией.

Романтика – это ощущение преодоления, в первую очередь, самого себя… и нам симпатичны подобные люди, как герои «Рождённые в ночи» Лондона, «Зверобой» Купера и «Старик и Море» Хемингуэя.

Не было золотых приисков, индейцев, океана. Был небольшой посёлок, река и клочки леса, заменяющие и тайгу и джунгли. Был 6-й «Б» с терпимой дисциплиной и успеваемостью. Но хотелось необыкновенного и прекрасного… и мы придумывали…

Нашими сердцами повелевала учитель географии Лидия Семёновна. Она зажгла огонь познания движением… и в моём сердце он горит до сих пор – если я не перемещаюсь в пространстве, появляется ощущение онемения. Она подталкивала нас к самостоятельности и прививала потребность к разнообразию деятельности… в котором был главный интерес в будущей жизни…

А пока…

Река, обмелев, превратилась в журчащий ручей с прозрачной янтарной водой. В отмелях прячется таинственность – летом они были скрыты под слоем талых вод, стекающих с Кавказских гор… и на берегу собирались мы – юные мечтатели, и придумывали себе приключения… Выдумка для своего удовольствия – это уход от действительности. Мы, четверо пацанов и две девчонки, уходили в мир фантазии, ещё не зная от чего, но от какого-то неудовлетворения своим положением…

И ещё: мы испытывали себя…

В прохладную ветреную погоду, под парусом из мешковины, на худой лодке бороздили между островами. Холод проникал по всем щелям в одежде, ноги промокли до колен, но мы вытирали подтёки под носами, упорно сопротивлялись течению…

– Вовчик, греби… ещё метров пять и будет поворот…

– Вот дурак… надо было сапоги вместо кед обуть…

– Санёк, разве кто-то утверждал, что ты умный… Кота, помогай Шурику выкачивать воду из лодки.

– Пацаны, ещё один рывок и мы отдыхаем… Петя, крути влево… и так держать.

Лодка устремилась по течению и мимо поплыли берега, обозначенные на самодельной карте нашими названиями. Здесь были «мыс Надежды», «остров Любви», «пляж Радости», «Философская круча»… Мир мечты – захватывающий и сладострастный!

Мечтание – это, вероятно, детская болезнь пятидесятых годов, потому что действительность не была столь прекрасна, как это можно было изобразить в мечте… Кто-то вылечился от этой болезни, превратившись в скучного жителя планеты… кто-то остался с осложнением романтизма, с ощущением счастья в преодолении… а у кого-то иное осложнение – пессимизм, до хронического цинизма, такие пошли по тюрьмам и до «вышки».

О чем мечтали мы?..

Петя, наш рулевой, к сожалению, через шесть месяцев погиб… нелепо ушёл из жизни, но в нём добро преобладало.

Володя осуществил свою мечту – стал летчиком и живёт так, как устроен.

Саня добился своего, пройдя через множество преград, преодолев свои слабости и недостатки, – стал профессиональными певцом.

Рая и Лида, надеюсь, устроили свою жизнь так, как того хотели.

Для меня и в то время действительность была полна интересного и загадочного… и я чаще предпочитал находиться в реальном мире. Позже понял, что действительность плотнее, чем мечта, окружает нас… и в действительности можно найти такие краски, каких не выдумаешь… Но я не отказываюсь от мечты – она может звать, а для деятельной жизни иногда не хватает зова, на который нужно устремиться.

*

Друг – это я, но с другими добродетелями и пороками… которые я развиваю или уничтожаю в себе – такую формулу я вывел, когда потерял ещё одного друга.

В детстве мне хотелось, чтобы каждый пацан или девчонка были мне другом… Верил в такую возможность, и в этой вере было столько любви ко всем моим знакомым, что не было сомнения – человек не может быть плохим, а если дурное из него вылезает – это случайность… ошибка от недостатка ума и непонимания обстоятельств – и мне многое непонятно… Но во мне постоянно присутствует желание знать, желание понять, в отличие от тех, кто ошибается. Вот так примитивно и по-доброму понимался смысл дружбы и, вероятно, из укоренённого с детства представления и приучился прощать людям, даже если они меня предавали.

*

Говорят: «В каждой голове свои тараканы». Это естественно и удивляться здесь нечему. У каждого свои знания и умение их использовать. Каждый владеет своей силой воображения и способен направить его или на раскрытие истины или на выдумку. У каждого свой ум умеющий складывать знания или сопоставлять их. И не каждый владеет мышлением, а обладающие мышлением, каждый по своему мыслит: кто символически, кто образно, логически или аналитически, прямолинейно или векторно и т.п.

Удивляет другое: многие в основном, несамостоятельные люди, пытаются прихлопнуть чужих «тараканов», забывая о своих и что ещё хуже – не зная о своих. Считающие себя безупречными, из-за самолюбия или высокомерия, не знают и не понимат себя, а значит не могут понять других – по себе судят.

Понять «тараканов» – видоизменить их и использовать во благо, что естественно для самостоятельного человека. Свободная мысль тем и прекрасна, что она не зависит от недостатков ума и чувств.

*

Витя Догорев внедрился в нашу дружбу, как английский шпион: вежливо и деликатно – покорил целеустремлённостью и ясностью цели… которая на следующий день стала неопределённой… Ему захотелось, зная меня как любителя головоломок, чтобы я поучаствовал в определении сути его цели в жизни.

Обана! Парадокс с первой минуты знакомства… И было интересно всмотреться в сию личность.

Он раскрывал свою личность настолько, чтобы возбудить мой интерес… остальное пряталось – так считал он. А мне виделось, что в его душе не было глубины и множество пустот в небольшом объёме, бесталанное лицедейство, скрывающее пустоты, и желание жить возвышенно и богато без наличия терпения, но с неудержимой жаждой спешить… спешить к своей мечте, которую кто-то должен нести ему навстречу, или которую у кого-то, любым способом, можно будет позаимствовать… если бы да кабы..

Считаю его своим другом. Мои отношения и чувства были искренние. Мы вместе пережили, поддерживая друг друга, самое сложное, переходное в жизни время: несостоявшиеся студенты, не желая сидеть на шее у родителей, отправились в самостоятельное «плавание»… найдя место для новой жизни в портовом городке Новороссийске.

Считаю его другом – он первый человек, заставивший взглянуть в нутро и покопаться в душах рядом стоящих людей… и, главное, в себе, что позволило видеть и различать разумное от чувственного, душевное от телесного.

Его кредо было – «снимать сливки» с человека до тех пор, пока он приносит пользу. Стать другом – превратиться в раба, поэтому он не делался другом, а искал себе друзей, которых превращал в «рабов»… но не надолго – до понимания его сущности.

Витя считал, что доверием надо пользоваться на всю катушку, но не домысливал, что его сущность может быть понятной.

Доверчивых может обмануть артист, а Виктор не обладал таким даром – его выражение лица или жесты рук, или напряжение тела передавали его подлинное состояние. При попытке играть – искренность была явно надуманной.

В чем он был мастак?.. Искусно мог оправдывать себя и свои поступки. Это восхищало, и я «учился» такому ремеслу и считал это достоинством человека… пока пару раз не попал впросак, от чего моя совесть возмущалась до покраснения задницы, и не пришло осознание: умение оправдываться – ценнейшая вещь на официальном или судебном уровне, но в быту и естественных человеческих взаимоотношениях – гнусная. В оправдании запах лжи, а там, где ложь, не может быть дружбы. Подтолкнуть к цели, а самому убежать, легко оправдываемый принцип – не моя задача.

Одно было непонятно. Зачем Виктор оправдывался передо мной, зная, что я не верю его доводам? После преодоления преград он обвинял меня в создании трудностей, хотя они исходили от его неуместных желаний. «Обойти – это мимо жизни, не познав ни её, ни себя», – так я понимал всякое преодоление. Скользить по обочине жизни толкают тех, кого предают, а преодоления отсеивают предателей.

Он был для меня единственным учителем или единственным, кого я признавал своим учителем, хотя эту роль он никогда передо мной не играл… просто ему не был известен из художественной литературы герой-учитель.

Дольше всего он играл в Печорина… Быть для него Грушницким, Вернером или Максимом Максимычем я не мог по своей натуре – любил людей за то, что они есть. Негодяи могли злить, но и в них находил прелесть бунтарства, за что прощал негодяйство.

Самая короткая роль Виктора – Дон Кихот… Роль Санчо Пансо была для меня смешной и неуклюжей, а первая встреченная мельница была столь прозаична, что Виктор впал в уныние… пока не возбудился остроумным Остапом Бендером. С остроумием было как-то натужно, а Шурика Балаганова из меня не получилось – «пилить» для меня было глупо…

Но были белые брюки и остроносые штиблеты, а вместо Рио набережная Цемесской бухты с белоснежными лайнерами… и девочки по пять рублей за час, которым я предпочитал пару хороших книг. Витя попробовал… он любил пробовать то, что имеет цену, был одержим страстью приценяться и оценивать…

«Мерзопакостное занятие, когда не испытываешь чувств и не соблазняешь» – я поверил ему на слово и согласен с ним до сих пор… хотя ситуация иного плана – платить не надо, а требуется выполнять «долг».

Насчёт «соблазнять» – это был очередной обман самого себя. Он не соблазнял – он учил. Его интерес к человеку исходил из того, насколько он может его научить и «научиться самому»… Хороший и полезный принцип, но не каждый хотел учиться, и Витя быстро уставал учить: ему было противно видеть и ученика… и себя.

Ежеминутная жажда превосходства над другими была столь болезненна, что в моменты, когда ему сопротивлялись, он выглядел бездушным. Я не сопротивлялся, а уходил, не соглашаясь с его доказательством превосходства, – он повисал в пустоте… и его беспомощность вызывала жалость.

А девчонок он учил… учил «вечной любовью» к себе. Но любить он не умел и не воспитывал любовь в себе, считая это чувство величиной постоянной. Возникающие вспышки влюблённости превращались во временное очарование от которого легко возникала усталость. Большие затраты энергии, пропадает очарование собой… и – разочарование в отсутствии идеала.

Он желал сильных и высоких чувств… а вместо них приходила рассеянность в сознании – он не понимал, что источник чувств он сам, а не тела, глаза или сердца женщин. Более того, в его юношеском сознании укоренилось и жило взрослое и ортодоксальное понимание: «всё даётся извне», а в себе надо всё аккумулировать.

Всякую идею Виктор обсасывал, смакуя и предвкушая яркое исполнение, расчетливо и скрупулезно. Но всё получалось не по-задуманному… и страсти гасли на втором шаге. Кто-то бы сделал – интереснее смотреть со стороны и видеть, как тебя приводят к цели…

Знать, чтобы рассказать о своих знаниях, слишком мало, чтобы жить… и это много, чтобы делать вид, что живёшь. Виктор не понимал эту простую истину и придумывал всевозможные мифы, основанные на своих знаниях, и, что абсурдно – искал в них смысл.

Возможно, понимая в этом абсурд, ко мне пришло осознание, что всякая фантазия по своей сути – труп, а смысл в ней мнимый, что хуже бессмыслицы.

«Если хочешь – сможешь!» – что-то вытащенное у древних греков было его кредо в один период, пока желаемое во много крат не превзошло возможное… и падение духа.

Он хотел верить в себя, но предпочитал верить сомнительным кумирам… Разочарование, и вера пропадала. Всегда с восторгом наблюдал, как он преодолевает разочарование: становился правильным и порядочным. Но стоило ему сделать попытку опоры на чьи-то силы – легко утомлялся от сотворения себя, очередной раз поверить в кумирчика, как провалиться в новую бездну разочарования. Усматривался в этом «синдром Печорина», но я надеялся, что разочарования укрепят психику Виктора и научат здравомыслию – в нем была жилка прагматика.

Когда я видел его скукоженным и пришибленным (он старался не появляться на людях в таком состоянии, но совместное проживание в общаге не могло скрыть его), то понимал: посетившая его «творческая мысль» не получила развития. Подставлялось плечо, взбадривалось идеей – он зажигался… до понимания того, что придётся идти самостоятельно, а это ужасало и было невыносимым.

Самостоятельность Виктор понимал по-своему: «подчиняясь – властвовать»… У него хорошо получалось «подчиняться» под чувства, под состояние «друзей», а от его «властвования» все разбегались.

И по жизни с ним было тяжко – он истерически боялся сложных ситуаций, особенно тех, из которых надо было выбираться самостоятельно… а с чьей-то помощью – самолюбие не выдерживало и наполнялось ненавистью к помогавшим… и меня он давно ненавидел.

Его предательство неожиданным не назовёшь. А вот для нашего общего приятеля Пети это был снег на голову в жаркий летний день – он обожал «учителя», осознанно став и Санчо Пансо, и Шурой Балагановым.

Петя восхищался своим преображением из неотёсанного мужика, испуганно стесняющегося женщин, в залихватского ловеласа – покорителя женских тел, благо достоинствами для покорения он владел в полной мере.

Очередная Витина интрижка ради развлечения и «набивания руки для будущих дел» привела к элементарной поножовщине… Петю пришлось отправить в далёкие бега – он раскаивался в дружбе с «заумным упырём». Виктора законным образом удалось вытащить из дерьма. Благодарности не ожидалось, и её не было. Получилось не так, как он хотел… поэтому обида к тем, кто предупреждал об исходе.

Обида затаилась надолго… Держать в себе обиду – лишать себя свободы. Надеялся на понимание Виктора – не все роли сыграны… перед неудачной интрижкой Виктор примерялся к роли Экзюпери.

Мы встретились в Гирее на «Чёртовом бугру». Оба были искренне рады и бессчётно по времени проболтали на юморной ноте, вспоминая обо всём, что случилось в нашей жизни за три года: я – о своей армейской жизни, он – о своей студенческой.

Радость от встречи прервал его менторский тон о моей неудачной судьбе (как будто жизнь была на исходе в 22 года) и наставлением, «как жить дальше». Можно было элементарной шуткой сгладить поучение, используя его же тезис: «Прошлое уходит, потому что должно быть забытым». Считая себя самостоятельным и мыслящим человеком, сказал Виктору то, что видел.

– Понимаю… ты репетируешь Великого Диктатора, но прошу, не решай за меня. Вообще-то все Великие Диктаторы плохо кончают – не всем нравится, когда их судьба в чьих-то руках, – Витя осел, обмяк – не любил он, когда его правильно понимают… Как он ненавидел меня!.. и ненависть придала ему силы. Не сказав ни слова, он повернулся и пошёл своей летящей походкой – он знал, к какой цели «летел». Я, незнающий своей цели, смотрел ему вслед и пытался понять, почему так дурно на душе.

Через пару лет показали его могилу – трагическая гибель. Не знаю подробности, они противоречивы и разные, но смысл поведения был тот же – он решал чью-то судьбу.

Каждое посещение Гирейского кладбища, где лежат мои родители, прихожу к Виктору на могилу, кладу пару цветков, смотрю на фотографию на памятнике с крестом и понимаю – он был мне Друг, если до сих пор я мысленно спорю с ним. Он развивался и своим развитием был интересен. Он многого хотел… но не знал, чего хочет и что ему нужно.

Я был ему другом – не играя, он только мне раскрывал душу. Только от меня он не скрывал своих слабостей, которые прятал в игре с другими.

*

Политика своей «острой необходимостью» и навязчивостью загаживает мозги медленно и монотонно… а источник «гадостей», по моим детским понятиям, был круглый репродуктор, бубнивший от гимна до гимна… «Загудели, заиграли провода – мы такого не видали никогда…» – ежедневно внушалось чудо, и, как в чудо, я верил в электричество… пока в моей хате не загорелась «лампочка Ильича» – до этого керосиновая лампа, как светоч ясный.

Политики в моём детском представлении были лирическими умницами… и богачами, недоступными и непререкаемыми авторитетами… Хотя в четырёхлетнем возрасте с соседскими пацанами позволял себе спор о том, кто сильнее – Будённый или Ворошилов, Микоян или Молотов, Димитров или Тито… но сильнее всех был Сталин, а был бы жив Ленин – он самый сильный… и наши родители, гася спор, подтверждали такую закономерность.