Золотой жёлудь. Асгарэль. Рассказы

д пуловере, с треугольным вырезом на спине, всё переспрашивал:

— Вы — вправду Зоя? — боясь прикоснуться.

Потом подвинул ко мне хлеб и банку варенья.

— Вы пейте чай.

Батон был зелёным от плесени.

Отец не жаловался на свою слепоту, о ней мне рассказали ложечка, ручкой вниз поставленная в чашку, и электронные часы, каждые пятнадцать минут объявлявшие время буратиньим голосом.

— Помнишь, ты однажды мне фокус показывал, палец хитро так поджимая? — я слегка пожала его руку. — Я, когда разобралась, назвала тебя «оманщиком». Та к ты этим «оманщиком» до-олго меня потом дразнил.

Кодовое слово сработало, он улыбнулся. Но его плохо выбритый старческий подбородок задрожал ещё сильнее.

— Мама не разрешала мне тебя навещать...

Мы с Никитком часто приходим сюда. Я обстирываю отца, глажу, готовлю — короче, веду себя, как нормальная дочь. Но сердобольная соседка по коммуналке (та, что сообщила мне о его слепоте) до сих пор плачет от умиления, когда мы с сталкиваемся на кухне.

— Дед! — Никиток встал на цыпочки, читая карту. — Ле-на Шо-аль!

Сердце мое пропустило удар, я сразу отставила утюг.

— Так, риф Лена Шоаль, — увлечённо начал отец. — 1486 год. Китайский корабль... Китай тогда был повелителем морей. Представь себе, Никита.... большая джонка, европейцы таких не строили... Плыла себе в мусульманские страны в девяностых годах пятнадцатого века, и вдруг затонула. Говорят, гигантский тайфун выбросил её на рифы... На борту находились китайский фарфор, керамика из Вьетнама и Таиланда... Но здесь есть тайна, которую учёные разгадать пока не могут. По идее, джонка должна была находиться к северу от рифа, а обломки почему-то найдены на южной стороне. Непонятно, что заставило капитана изменить маршрут и повернуть в сторону Таиланда.

— Мам, ты почему улыбаешься? — прервал его Никиток. — Мам! Отвечай!

Что я могу ответить? — «Сын, ты не поверишь, но я была китайцем, который плыл на этой джонке. Это моя любовная тоска развернула корабль, и всё закончилось бы хорошо ещё в первый раз, если б тайфун не вмешался в судьбу».

Сау тяй, кху кхаан, сау тяй... Поэтому мне дали второй шанс.

ПЕЩЕРА МАКСУСА

Орлову и Воробушкиной было уютно чаёвничать вдвоём в кладовке. На полках стояли бутыли с ядовитыми лаками и красками, лежали бобины со струнами, деревянные заготовки теннисных ракеток, а на рабочем столе отголоском праздника красовалась тарелка с разломанной на квадратики шоколадкой и остатками кулича.

— В семь вечера во вторник в первом подъезде состоится собрание. Повестка дня — выборы домового…

Орлов читал с расстановкой, чтобы во время пауз самому посмеяться и, главное, разделить веселье с Воробушкиной. Она никогда не подводила: охотно улыбалась и смотрела на него с нетребовательным обожанием.

— Лифт вниз не поднимает… Продаются три поросёнка, все разного пола… Продаётся коляска для новорожденного синего цвета!

Антонина Ивановна даже чаем поперхнулась. Смех омолодил её простое скуластое лицо, глаза залучились озорством. Технолог часто так развлекал Воробушкину во время перерывов. Он специально для неё приносил из дома своё потёртое портмоне с забавными вырезками из газет.

— Саша, — начала Воробушкина, дождавшись, когда Орлов отвлёкся на чай, — сейчас дорасскажу эту историю, как я комнату себе после развода просила…

«Не пойду голосовать, мне с ребёнком жить негде», — это она объявила представителю власти, который зашёл агитировать её перед выборами. «А вы куда обращались?» — спросил представитель. Антонина достала из ящика пачку конвертов с официальными отказами, швырнула веером на пол. Не помогло.

Пошла к депутату. Сказала: «Если не дадите комнату, сейчас прямо на улице брошусь под машину. Смотрите в окно!» Не помогло. Тогда Воробушкина явилась к нему с маленькой Светой, посадила дочку на стол и заявила, что отказывается от неё. Опять не помогло... Пожаловалась на свою судьбу профоргу на заводе, та сказала, что у неё зять влиятельный. Так зять оказался оказался тем самым депутатом! Комнатку — с четырёхметровым потолком, лепниной и общим туалетом на девять семей — дали в бывшем графском дворце.

Слушая Антонину Ивановну, Саша Орлов то смеялся, то сочувственно поддакивал. Он никого не осуждал, потому что тоже сам всего добился в жизни. Воробушкина много чего хотела бы поведать ему о своём прошлом, но как расскажешь молодому мужчине про барачные нравы, среди которых она выросла. Про то, как трусы носила не на резинке, а на туго завязанной верёвке, чтобы никто не надругался над девчонкой.

Далёкие события, которые она помнила, не украсили бы ничью историю. Первая ночь у молодых всё никак не могла состояться из-за тесноты и многолюдности в комнате. Через две недели муж завалил Тоню прямо на тропинке за бараками... Потом хвалился: «Я ей пелену порвал»

Нинка из угловой комнаты поспорила со своим хахалем, что Тониного отца он не побьёт, кишка тонка. Драка — двое на отца. Антонина вмешалась, на шестом месяце беременности. Получила доской с гвоздём по лбу. Выкидыш.

Вторая беременность была долгожданной и закончилась рождением дочери. Муж швырнул одиннадцатимесячную Свету об пол, потому что на руки к нему не пошла.

Бедность. Это если старую наждачную ткань, которую Тоня приносила с завода, кипятить, кипятить… От кипячения много песка отойдёт, зато останутся полоски мягкого льняного материальчика. Из него Антонина шила семье простыни и пододеяльники.

Муж изменял ей, об этом сказали соседи по бараку. Он отнекивался, убедил её, что это не так. Однажды отпросилась с работы и застала его с любовницей. Выгнала. Муж, дурак, ночью заполз по трубе, стучал в окно, орал, напугал ребёнка. Не впустила.

После развода была не в себе, жила с дочкой у сестры, боялась с седьмого этажа смотреть на улицу. Когда в душе человека хорошее борется с плохим, то полутонов, как при чередовании дня и ночи, не бывает. Либо ты на светлой стороне, либо в полном мраке... Повезли её к вещей старухе под Загорск: «Живи пока для ребёнка. Всё пройдет, ты ещё смеяться будешь над этим»

Устроилась швеёй мужского белья. По неопытности чуть не загубила две пары кальсон, застрочив недостаточно широкие прорези в гульфиках. Мастер ругала: «Представь мужчину, который это купит. Он что, достоинство своё пинцетом будет оттуда доставать?» Но Антонине никаких мужчин представлять больше не хотелось.

Она жила для дочери. Единственный раз в жизни решила побаловать себя — собралась в Большой театр и, чтобы быть там красивой, намазалась кремом «Подснежник». Лицо раздулось, кожа облезла, не до балета стало. В театр этот так ни разу и не попала, кремами тоже не пользовалась.

Но вот что странно: всю жизнь её сопровождало одно воспоминание. Воробушкина не понимала, откуда оно взялось. Память рассказывала ей о комнате, где на широком подоконнике стояла фигурка зайца с трогательно опущенным ухом. За кружевной занавеской и двойными старыми рамами виднелись слегка объеденная птицами рябина и белоснежная зимняя дорога. А рядом, за спиной Антонины, были чья-то ласковая рука и полный любви голос.

Эта уютная картинка, это ощущение, будто из фильма, где Антонина Ивановна могла являться главной героиней, вызывали сладкую тоску о светлом и счастливом доме, которого у неё никогда не было и, наверное, не будет. Но судьба — это не цепь предначертанных событий, она — листочек с задачей, которую нам протягивает доброжелательный учитель.

Более-менее интересная жизнь началась у Воробушкиной в пожилом возрасте. Она стала ходить к соседке, бывшему экскурсоводу Лионелле Юрьевне, дышать кислородом. У той комната была заставлена книгами с пола до потолка, груды литературы лежали на столе и под кроватью, даже кислородный агрегат в углу был пристроен на книгах. Лионелла Юрьевна охотно делилась своими знаниями, любознательная Антонина Ивановна так же охотно слушала. Мозг, обогащённый кислородом, всё быстро воспринимал.

Технолог Орлов, тоже, по-своему образовывал Воробушкину.

— В Дании флаг, вывешенный в окне, говорит о том, что в этом доме кто-то празднует день рождения… В тропических лесах растут ротанговые пальмы, толстые лазающие стебли которых тянутся на триста-четыреста метров…. Да, Антонина Ивановна, мы большую партию товара выгодно продали, хозяин хочет нас наградить поездкой за границу. Не всех, конечно. Только двух лучших работников. Меня он выбрал, а второго человека, говорит, я сам должен предложить. Я считаю, это вы.

— Почему я? — испугалась Воробушкина.

— Вы хорошая работница. Ну и вообще, мне с вами хочется поехать… Мы ведь почти родственники, если по фамилиям судить. Должны помогать друг другу, — улыбнулся Орлов.

— Саша, да я за границей сроду не была. И язык их не понимаю.

— Я тоже ни разу не был. А насчёт языка не переживайте, я английский после института помню, буду для вас переводить.

— Нет, я точно не поеду!

— Почему же?

— Там ведь отпечатки надо сдавать, — она со вздохом посмотрела на свои руки.

На её пальцах почти не оставалось ни ногтей, ни папиллярных узоров: Антонина Ивановна работала без перчаток, когда полировала-лакировала дерево или натягивала струны на ракетки.

Отпечатки сдавать не потребовалось, перелёт на остров посреди бирюзового моря состоялся. По дороге в гостиницу, нервничая, Антонина то и дело проверяла содержимое своей сумочки, в которой лежали пузырёк валокордина, стянутые резинкой иностранные банкноты, заграничный паспорт с напечатанной латиницей фамилией Vorobushkina и бумажная иконка с ликом Николая Чудотворца, покровителя путешественников.

Заграница требует приличных манер. Во время завтрака Воробушкина осторожно подсматривала за другими постояльцами отеля, чтобы поучиться. Но обнаружилось, что и у иностранцев своих уродов хватает. Один издавал утробные звуки за столом, другой воровал еду со шведского стола, запихивая булочки, колбасу, бананы в барсетку и карманы. Похоже, давно этим занимался — приобрел спокойную невинность лица…

Антинина Ивановна и Александр захотели найти дикий пляж. Он оказался нудистским. Там, портя пейзаж, два голых мужика ели мороженое. Один из них, с большим вафельным рожком, бесстыже улыбнулся прикрытым одеждой чужакам.

Стараясь не замечать нудистов, Воробушкина и Орлов пошли купаться. Ласковое чужое море обволокло их, заплескало, заколыхало в своих объятиях. Он поплыл кролем, она — по-собачьи, а после они оба радостно прыгали, играя с набегавшими волнами.

На берегу Воробушкина заметила, как Орлов скользнул взглядом по нудистам, и забеспокоилась.

— Саша, когда ж ты женишься? — вздохнула она, усаживаясь на песок. — Не годится всё время одному.

Антонина не первый раз заводила разговор на эту тему. Она переживала из-за сиротства своего молодого друга. Иногда даже представляла Орлова в паре со своей дочкой, но сразу отметала эту мысль.

А Орлову давно надоели эти расспросы. Прежде он отступал под простодушным напором Антонины Ивановны, придумывал вежливые отговорки, но на этот раз, рассердившись на огонёк подозрения в её глазах, нетерпеливо махнул рукой.

— Вот вы замужем были. Осчастливил вас брак?

Воробушкина растерялась.

— Ну… хоть ребёночка родишь, — возразила она не очень уверенно. Её единственный ребёнок, Света, характером пошла в отца и много разочарований матери принесла.

— В общем, это моё личное дело, — отрубил Орлов. — Когда соберусь, вам первой сообщу.

Уставившись на море, оба обиженно помолчали … минут пять. Ну не могли они долго сердиться друг на друга!

— Мужчины из некоторых эскимосских племен выстраиваются в ряд для того, чтобы поприветствовать незнакомца. После чего первый из них выступает вперёд и хорошенько шлёпает незнакомца по макушке и ожидает аналогичного ответа от незнакомца. Шлепки и удары продолжаются до тех пор, пока какая-нибудь из сторон не свалится на землю. Туземцы Южной Америки здороваются, плюясь друг в друга. А у некоторых народов Африки знаком приветствия служит высунутый язык!

Орлов даже на пляже не расставался со своим полным курьёзов стареньким портмоне.

— Антонина Ивановна, мы сидим тут, загораем и совсем забыли, что шампанское-то наше перегрелось!

Посмеявшись и посетовав на собственную рассеянность, они вынули из пакета принесённую с собой бутылку — пришло время шикарно отпраздновать заграничный отпуск! Открывая шампанское, нечаянно залепили пробкой прямо в лоб бесстыжему нудисту…

По каменным ступеням, вырубленным прямо в скале, они долго поднимались на смотровую площадку над морем.

— Ой! — по-девчоночьи испугалась Антонина. От большой высоты у неё ослабели колени и потянуло в животе. Пол над обрывом оказался стеклянным, далеко-далеко под ногами катились барашки морских волн.

Орлов поддержал свою спутницу за локоть.

— Вы себя птицей представьте, страх сразу уйдет. Мне это помогает.

И Воробушкиной помогло. Вообразив, что её руки превратились в крылья и что в этих скалах — её родное гнездо, Антонина Ивановна поувереннее посмотрела вниз: на пальмы, на фигурки людей, гулявших по променаду. Потом — в даль, где море сливалось с небом.

— Земля круглая, — с волнением сообщила она, показав на слегка вогнутый по краям горизонт.

— Да. Неожиданно как… — растроганно подтвердил Орлов.

Хорошо двум птицам, большой и маленькой, вместе парить над прекрасным миром!

Вечером в уличном ресторанчике Воробушкина и Орлов хотели было поесть крабов, да постеснялись. Они не знали, как с этими крабами обращаться. Заказали курицу. Владелец ресторана поморщился, обмахнул себя меню.

— Может, что-то другое?

— Нет.

Он, недовольно пожав плечами, ушел на задний двор. Вскоре оттуда послышалось истошное кудахтанье, хлопанье крыльев. Всё быстро стихло и через полчаса на стол к расстроенным Орлову и Воробушкиной прибыл заказ…