Эльсан Алари
Ландыш на крови. В тебе нет огня, нет чистого побуждения. В тебе лишь пустота


В толпе послышался слабый ропот.

– Он знает его! Он знает его! Слепой Нинурта ведает все о каждом из нас!

Человек, названный Каимом Эхнади, не показал замешательства, лишь слегка покачнулся, услышав свое имя. Он поднялся до самого верха, и когда до слепого оставалось всего несколько шагов, он остановился и опустился на одно колено, склонив голову.

– Еще ближе, – прошептал Нинурта, протягивая руки в сторону, где находился Каим, – я чувствую тебя.

Юноша последовал его приказу, подойдя к нему, почти вплотную. Слепой принялся ощупывать его лицо костлявыми пальцами, одобрительно цокая и шепча что-то на непонятном языке.

– Воистину, твои товарищи не ошиблись в своем выборе, ибо в тебе я вижу истинное мужество, не отягощенное трусостью и жаждой наживы. Ты достойный сын горного народа, Каим Эхнади, расскажи же мне то, что имеешь на сердце.

– Для меня нет большей радости, чем просто стоять подле тебя, о, Нинурта! Твоя похвала вызывает ликование в моей душе, ибо я никогда не думал, что имею право получить её. Я преклоняюсь перед твоей мудростью и без промедлений отдам жизнь по твоему приказу, О, Нинурта! Но, – голос его зазвучал иначе, – есть вещь, о которой я должен рассказать тебе. Несколько лун назад, мне лично довелось видеть, как один из самых ярых последователей твоего культа совершил, то, что не дозволено.

Слепой хищно оскалился и кивнул:

– Мне известно кто он, однако, продолжай.

– Прикрываясь твоим именем, этот человек жестоко расправился над семьей из Южного квартала, он… не пощадил ни малолетних детей, ни стариков.

– Он окропил их кровью мой алтарь и заставил окружающих молиться за меня, – закончил Нинурта зловещим шепотом, – и ты пришел просить о его смерти, ибо так хотят все остальные.

– Все верно, – Каим почтительно склонился, – этого желает большинство, чтобы решение твое относительно его наказания было справедливо и сурово.

В толпе послышались одобрительные крики.

Слепой снова предостерегающе поднял руку, успокаивая собравшихся.

– Он самый преданный мой последователь, тот, кто поставил служение мне превыше собственной жизни и человеческого достоинства.

– Мы все его знаем, о, Нинурта, – завопил кто-то, – и более того, сейчас преступник находится среди нас! Имя его – Аремус Гейрт!

И вдруг все разом смолкли. Как будто уши Браницкого заложило ватой; он видел, как беснуется толпа, как открываются их онемевшие рты, но самого звука он не слышал. Лишь монотонный, нарастающий скрежет металла по металлу доносился до его слуха сквозь этот вакуум. Взгляд его обратился на слепого, лицо которого сделалось странно – мечтательным, он открыл рот и произнес единственную фразу, которую Браницкий смог услышать.

– Иди сюда, Аремус.

В такой же тишине люди расступились, выпуская невысокого мужчину лет двадцати пяти. Одежда на нем была помята и изорвана, кое-где проступали кровавые пятна; сам он светлокожий, с хорошо развитой мускулатурой, волосы и борода черные. Он бешено скалился и озирался по сторонам, тяжело дыша, немного согнув спину, будто готовясь тут же наброситься на любого из окружающих и вцепиться ему в глотку.

Взгляд этого человека не понравился Браницкому, было в нем что-то, выдававшее звериную сущность. Только так смотрят хищники, пусть и готовые к последней схватке с врагом, превосходящим по силе. Помимо этого в нем читалась непомерная преданность, граничившая со слепым фанатизмом.

Он поднялся по ступеням и упал на колени перед слепым, припадая к его ногам.

– Я благодарен тебе за то, что ты не позволишь мне умереть связанным и приведенным к тебе насильно, словно скот, – его голос очень низкий и глухой, под конец дополнился рычащими нотками, – этим ты оказал милость своему рабу. Ты есть высочайшая справедливость.

Нинурта едва заметно кивнул, и Гейрт приподнялся.

– Лишь самая горячая любовь делает человека безумным, Аремус, вина твоя неоспорима и подтверждена всеми собравшимися. Впервые за всю историю Лагеша, ты пролил невинную кровь ради того, кто отрицает всякое насилие, прикрываясь моим именем, ты утолял собственную гордыню и жажду убийства. Признаешь ли ты это?

Гейрт молча кивнул, глядя на слепого с неимоверной тоской, при этом слабо улыбаясь:

– Я не поступил бы так, не желай ты этого, но я готов принять смерть от тебя, если ты так рассудил.

Нинурта не ответил и легко коснулся лица Аремуса, невесомо проведя по коже пальцами, чувствуя холодную влагу одинокой слезы, пробежавшей по щеке Гейрта.

– Прости меня.

Едва слепой прошептал эти слова, как Гейрт тяжело осел на пол, хватаясь рукой за сердце. Несколько мучительных минут он корчился в агонии, тяжело хватая ртом воздух и хрипя, но мучение это продлилось недолго. Вскоре человек, носивший имя Аремус Гейрт был мертв.

Браницкий успел поймать на себе удивленный взгляд Каима Эхнади, который казалось бы, заметил его рядом со слепым, но понять этого он не успел. Тьма поглотила его, унося прочь из странного города, окруженного стеклянной ловушкой, где не менее странный слепой царь, носящий имя Нинурта, вершит людские судьбы и правит своим народом на протяжении тысячелетия.

XII

Пробуждение было крайне неприятным. Браницкий с трудом разлепил веки и тут же застонал от сильной боли, пронзившей затылок. Голова гудела так, будто по ней несколько раз ударили чем-то очень тяжелым. Он хрипло прокашлялся, чувствуя жжение в пересохшей глотке.

Картина перед глазами сформировалась не сразу, первое, что он увидел, было желтым пятном, принявшим форму люстры, слева мерцали отблески каминного огня. Не без труда Саша определил, что находится в собственной спальне. Он чувствовал онемение в конечностях, попытавшись пошевелить пальцами, обнаружил катетер капельницы в правой руке.

– Марина, – сипло проскулил он, – Марина, сюда!

Но отклика на зов не последовало. Но, спустя несколько минут, когда Браницкий снова стал погружаться в беспамятство, дверь распахнулась и в комнату впорхнула сама Татьяна Сергеевна, облаченная в домашнее платье вишневого цвета.

Женщина в нерешительности подошла к постели сына и присела на самый краешек, глядя на Сашу скорбными глазами, в которых уже проступила очень уместная в данной ситуации влага.

– Алекс, – она прижала ладонь к губам, – мой бедный мальчик, как же я волновалась!

Она всхлипнула и прикоснулась к его лбу.

– Ты весь горишь, мой маленький.

Несмотря на крайне бедственное состояние, Браницкий нашел в себе силы поморщиться и закатить глаза.

– Что со мной?

Мать смахнула срезу краем ладони и сжала губы.

– Было очень нелегко, но все же нам удалось перехватить тебя по дороге в больницу, куда тебя отправили на скорой, прямо из университета. Эти изверги, они… хотели положить тебя в общую палату. Моего сыночка хотели погубить, – голос ее дрожал, – но, слава богу, Виктор Соломонович предотвратил это. Состояние твое было ужасным – подумать только, свалился в обморок во время занятия, кричал что-то бессвязное, кровь пошла изо рта, – она снова вытерла слезу, – а потом горячка.

– Сколько я так лежу? – Браницкий уныло глядел в потолок немигающим взглядом.

– Неделю, – Татьяна Сергеевна уже не сдерживала рыдания.

– Мне страшно, мама, – сказал он, не меняя интонации, – кажется, я давно обезумел и дальше будет только хуже. Такое чувство, – он перешел на шепот, – что скоро я умру.

Мать вскочила, не в силах более выносить свалившееся на ее хрупкие плечи горе, в виде больного сумасшедшего сына и бросилась прочь из комнаты, отчаянно всхлипывая.

Браницкий лишь пренебрежительно фыркнул и повернулся на бок, стараясь очистить сознание от тяжелых неопределенных мыслей, вызванных головной болью. Сон окутал его мягким покровом, явив новые сцены оживающих кошмаров.

На сей раз видение предстало перед ним в облике ночного Лагеша, освещаемого тысячами маленьких огней. Сам Александр снова стоял на том же месте, где Аремус Гейрт испустил последний дух, только никого рядом с ним сейчас не было. У подножья лестницы толпились люди, что-то громко и возбужденно крича, сотрясали факелами и грозили кулаками в сторону, где находился Браницкий.

Затем, повинуясь какой-то невидимой команде, все разом замолчали и стали расходиться по периметру площади, образовывая полукруг. Приглядевшись, Саша понял, что они образовывают символ, походивший на то самое крыло, возвышавшееся за его спиной.