Юрий Александрович Никитин
Мегамир

Енисеев ответил в академической манере, как отвечал студентам-олухам, не умеющим отличить формика руфа от формика пиццеа:

– А что можно сделать? И надо ли? Они так живут уже миллионы лет.

– Ты говоришь так спокойно! – повторила Саша тоном генерального прокурора. – Академик!.. Превыше мирской суеты… А эта гадина, ты только посмотри на нее, сейчас уничтожит всех наших муравьев!

Енисеев удивился:

– Наших? А какие не наши?

Саша задохнулась от возмущения. Глаза сверкнули, Енисеев не успел шелохнуться, как она бросилась догонять кортеж. Дмитрий развел руками и поднял лицо к небу, видимо призывая зеленых человечков с НЛО в свидетели, что удержал бы, если бы сумел… Правда, теперь над ними, закрывая небо, колыхались совсем другие тучи.

– Что с ней? – встревожился Енисеев.

Дмитрий молча приставил большой палец к виску и помахал остальными, но смотрел с укоризной на мирмеколога. Енисеев раскрыл было рот, чтобы оправдаться, но Дмитрий сорвался с места, как ракета «земля – земля», догоняя супердесантницу.

Енисеев впервые растерялся. Ненормальные? То замирают в страхе, когда на самом деле бояться нечего, то рвутся в заступники… смешно сказать, муравьев! Дескать, в их доме гостили, их хлеб ели… Или он уже старый, не понимает молодых? Впрочем, десантники всю жизнь остаются молодыми. Им умнеть по Уставу не положено.

Ноги медленно, а потом быстрее несли его обратно. Знал бы, забросил идею, что именно рыжие разумны, а остальные – вроде обезьян. Ведь мы, осуждая убийства, пока что не отказываемся от сочной отбивной? Не будем отнимать и у муравьев…

Он добежал до муравейника, ахнул. Неужели эти двое решились войти в муравейник, только бы помешать рыжей самке Анергатис уничтожить гнездо черных лазиусов? Как же их тренируют, чему учат?

Быстрые сяжки, царапая, пробежали по его телу. Енисеев протиснулся через заслон панцирей, лап, жвал, углубился в тоннель. В темных переходах догнать не удалось, зато добавил синяков, ссадин, царапин. Навстречу поднимались запахи сырости, здоровья, защищенности, но был и другой запах – острый, возбуждающий, пьянящий.

Цареубийцу он увидел в тот момент, когда кортеж проходил внутреннюю стражу. Те развесили сяжки, только один пытался задержать вторжение. Енисеев впервые взял шпагу в руки, но стража успела сомкнуть за молодой самкой ряды. Он налетел на твердые, как камень, головы, шипастые панцири. Отступил в бессилии – почти на расстоянии вытянутой руки удалялись раздутые сопла яйцекладов, делающие Анергатис похожей на космический корабль.

Вдруг острая боль стегнула по нервам. Енисеев обернулся, его рука была в жвалах бдительного стража, темные фасеточные глаза смотрели мертво, без выражения. Так мог бы смотреть оживший шахтерский комбайн через миллионы лет после исчезновения человека…

Муравей дернул головой. Енисеева бросило вперед. Он поджал ноги, скрючился. Муравей на бегу задевал им стены, потолок, Енисеев не шевелился, даже задержал дыхание. В третьей пещере, когда муравей уже привык к его неподвижности, Енисеев быстро выдернул руку, ногами ударил муравья в грудь. Острые жвалы хрястнули зубцами возле лица, но Енисеев толчком уже забросил себя под потолок.

Муравей обозленно пометался внизу, как потерявший след пес, исчез в одной из нор. Енисеев бросился в другую, стараясь на параллельном курсе обогнать, прийти к королевским покоям первым. В темноте срывался в ямы, с разбегу налетал на острые выступы, от перегрева в голове началась адская боль.

Зачуяв его приближение, ближайшие боевые шестиножники привстали, разомкнули капканы жвал. Енисеев с разбегу прыгнул, наметив щель под самым потолком. Больно хлестнуло по плечам, Енисеев проломился через занавес антенн, упал.

Прямо перед глазами колыхалась белесая гора. На кончике брюшка блеснула жемчужина, крохотные муравьи бросились к ней, с бильярдным стуком хрястнулись головами. С другого конца суетились рабочие, поднося царице корм. Старая царица стала похожа на лондонский автобус. На ней плотно сидела рыжая Анергатис, свежая, молодая, с неистертыми шипами на лапах.

Енисеев поспешно прыгнул, видя, что Анергатис уже смыкает острейшие жвалы на шее царицы. Ударился в потолок, плюхнулся на спину молодой самки, та нервно дернулась, лишь царица ни на что не обращала внимания…

Балансируя, как пирамида Бременских музыкантов, он сумел упереться макушкой в потолок. На глубине в ладонь темнеет толстый, как пожарный шланг, ганглий. Острие его шпаги вошло точно в центр нервного узла.

Самка резко дернулась. Енисеев упал на пол, отбежал на четвереньках, а следом, едва не придавив его, рухнула, как цистерна, рыжая самка. Крючковатые лапы медленно скребли пол. Енисеев бросился к выходу, где как водоросли колыхались усики, блестели жвалы.

Протиснулся, понес измученное тело по темным переходам. Не задержали, и то спасибо. Дескать, не в покои рвется, а изнутри… Куда занесло дуболомов, которые в муравейнике ни уха ни рыла?

Он пробежал бы мимо, если бы не возбужденные муравьи. Они суетились перед темной нишей, кидались в нее, исчезая в непроглядной тьме.

– Дмитрий, Саша! – прохрипел Енисеев сорванным голосом.

Из темноты донесся искаженный вопль, в котором Енисеев едва узнал голос Дмитрия:

– Енисеев?.. Не подходи близко!

– Что случилось? – заорал Енисеев.

– Эти взбесились… Нападают! – послышался сдавленный крик. – Едва отбиваемся.

– Выпрыгивайте! – скомандовал Енисеев. – Как можно дальше!

– Куда?

– Прямо перед собой! – заорал Енисеев. – Быстрее, пока их мало!

Муравьи бросились на штурм. В этот же момент из темноты выметнулся, как огромная летучая мышь, Дмитрий. Глаза у него были выпучены, он прижимал к себе неподвижную Сашу, у которой не осталось ни кровинки в лице.

Они упали на муравья, который только что подбежал, мобилизованный запахом местной тревоги. Муравей крутнулся, еще не зная, хватать или не хватать. Енисеев успел вклиниться, погладил разиню по усикам:

– Быстрее, вон в тот тоннель…

Дмитрий метнулся, задев Сашей о стену. Посыпались камешки вперемешку с трухой. Енисеев оставил муравья, прыгнул следом.

Саша свисала с плеча Дмитрия, беспомощная, как дохлая рыба. Глаза ее были закрыты. Левая рука по самое плечо в темной поблескивающей пленке крови.

– Что случилось? – крикнул Енисеев им в спины.

– Эти зверюги набросились без повода! – ответил Дмитрий на бегу.

– Муравьи не люди, без повода не нападут!

Дмитрий исчез за поворотом, когда Енисеев догнал, уловил обрывок оправдательной речи:

– …нарушили какое-нибудь табу? Задели религиозные чувства или нечаянно плюнули на их святыню? Помню, как-то раз в Кабуле… Нет, это было в Ливане…

Саша застонала, попробовала шевельнуться. Дмитрий замолк, осторожно взял ее в руки, понес, прижимая к груди.

– Поди разберись, – буркнул он. – С людьми не всегда поймешь, а это муравьи!

– Золотые слова, – сказал Енисеев с чувством. – Раньше бы вспомнил! Что с Фетисовой?

Дмитрий опустил Сашу. Она лежала бледная, на груди темнела сухая корочка крови. На плече ранка еще сочилась, кровь вздувалась темными шариками, затем растекалась тончайшей темной пленкой.

Саша открыла глаза. Голова перекатилась из стороны в сторону, шея казалась совсем тонкой, беспомощной.

– Плечо малость повредила, – сказала она едва слышно. – А так все терпимо.

Дмитрий хлопнул себя ладонями по бедрам, взревел:

– Терпимо? Он же тебя ел! Самым натуральным образом. Я твою руку у него из желудка выдернул… Вся изгрызенная, посмотри!

Он подхватил Сашу, та воспротивилась, попробовала идти сама. Там, в Большом Мире, сил вряд ли хватило бы, но здесь пошла, пошла. Погони не было, муравьи про них уже забыли, и Саша часто останавливалась, только не для отдыха, как предположил было Енисеев, а, зверски перекосив лицо, сама вправляла себе суставы, безжалостно ощупывала раны.