Дело номер X

Какие? Научные монографии? Труды Института востоковедения РАН?

Нет. Он читал полемические публикации и материалы антисектантского толка.

Андрей выделил этот фрагмент курсором. Это был момент истины. Государственная экспертиза, документ, способный запретить комментированное издание, важное для миллионов верующих, была, по сути, сшита из вторичных и явно недружественных источников. Эксперты даже не скрывали, что ориентировались не только на сам текст, но и на материалы людей, заранее настроенных против кришнаитов.

— Плагиат как метод правосудия, — пробормотал Савельев.

Он открыл другую вкладку. Там было сообщение, в котором позиция ТГУ звучала предельно осторожно. Университет, узнав о скандале, поспешил откреститься от своих сотрудников. В справке черным по белому значилось: университет не уполномочивал Аванесова, Свистунова и Наумова на проведение этой экспертизы. Это была их «частная инициатива».

Но кто оплачивает такую инициативу? Кто заказывает музыку в этом театре абсурда?

Ответ нашелся в показаниях самого Аванесова. Видимо, прижатый к стенке вопросами защиты, он проговорился. С просьбой дать заключение к нему обратился не рядовой гражданин, а сотрудник УФСБ России по Томской области Дмитрий Великоцкий, как следовало из пересказов судебных материалов.

Савельев откинулся на спинку стула. Пазл сложился, и картинка была пугающей.

Это уже не походило на чистую инициативу «бдительной общественности»; скорее — на ведомственную комбинацию, прикрытую частной экспертизой. Офицер спецслужбы находит лояльных ученых (один из которых преподает в семинарии, что уже намекает на конфликт интересов), заказывает им «частное мнение», а затем прокуратура, размахивая этим мнением как флагом, идет в суд.

Цель? Защита конституционного строя? От кого? От людей, которые поют мантры и раздают вегетарианское печенье?

Андрей вернулся к тексту экспертизы. Ему нужно было понять логику обвинения. В чем именно заключался «экстремизм»?

Формулировки были скользкими, как намыленная змея. Эксперты утверждали, что книга пропагандирует «исключительность» своей веры.

— Но позвольте, — Савельев, словно находясь в зале суда, начал мысленный диалог. — Разве «Я есть Путь, и Истина, и Жизнь» — это не утверждение исключительности? Разве «Нет Бога, кроме Аллаха» — это не утверждение исключительности? Любая религия по определению считает свой путь верным. Если это экстремизм, то нужно запрещать всё, начиная с Библии.

Но томские эксперты пошли дальше. Они нашли в тексте слово «глупец». В комментариях переводчика говорилось, что люди, живущие только ради материальных благ, подобны глупцам.

«Унижение достоинства социальной группы по признаку отношения к религии», — гласил вердикт экспертов.

Андрей представил, как прокурор с серьезным лицом зачитывает это обвинение. Получалось, что «материалисты» — это теперь защищаемая законом социальная группа, которую нельзя называть глупцами даже в философском трактате.

— Оруэлл отдыхает, — подумал он. — Это уже не «1984», это «Алиса в Зазеркалье».

Но зазеркалье имело вполне реальные последствия. Савельев нашел новости того периода. Суд в Томске вызвал эффект разорвавшейся бомбы. Но не в России, а в Индии.

Заголовки кричали: «Индийский парламент прерывал заседания из-за скандала», «Протесты у российских дипломатических представительств», «Индийские политики требуют реакции Москвы».

Андрей смотрел на фотографии протестующих индусов. Они держали плакаты с надписями «Бог не может быть под судом». Для них это было не юридическим казусом, а плевком в душу. Священную, которую многие индусы воспринимают как духовную опору, в России пытались внести в тот же федеральный список экстремистских материалов, где уже находились откровенно человеконенавистнические тексты.

— Браво, — мрачно произнес Савельев. — Геополитическая катастрофа ценой в три копейки.

Он попытался найти, кто же был тем «серым кардиналом», который подтолкнул ФСБ и прокуратуру к этому безумию. Офицер Великоцкий был исполнителем. Эксперты — инструментом. Но кто был идеологом?

Поисковик выдал ссылку на портал «К Истине». Сайт выглядел как привет из девяностых: аляповатый дизайн, кричащие шрифты, бесконечные списки «врагов». Владельцем и главным автором значился Максим Степаненко, руководитель миссионерского отдела местной епархии.

Савельев начал читать его статьи. Это был поток чистого, незамутненного сознания. Степаненко писал резко, полемически, с той особой уверенностью человека, который сначала выносит приговор, а потом подбирает к нему аргументы. Но самое интересное было в его бахвальстве.

В одной из статей, написанной уже после начала скандала, Степаненко с гордостью признавал свою роль. Он называл себя «безграмотным блогером» (видимо, иронизируя над критикой ученых), но тут же перечислял свои заслуги: «Мною написано почти 170 статей… организован приезд профессора Александра Дворкина… создан специальный раздел, посвященный суду…»

Вот оно. Имя Дворкина снова всплыло, как поплавок.

Степаненко был полевым командиром. Он создавал информационный шум, писал обращения, нагнетал истерию. Он готовил почву. А потом на эту почву высаживался десант «экспертов» и силовиков.

Савельев нашел еще одну деталь, которая заставила его поморщиться. Когда первая экспертиза (та самая, от философов и филологов ТГУ) начала разваливаться в суде под давлением защиты и общественности, прокуратура не отступила. Она добилась назначения новой экспертизы. В Кемеровском государственном университете.

— Если факты не подходят под теорию, нужно купить новые факты, — резюмировал Андрей.

Кемеровская экспертиза была шедевром казуистики. В ней участвовали религиовед Алексей Горбатов, лингвист Михаил Осадчий и психолог Сергей Дранишников; при этом именно выводы Осадчего и Дранишникова выглядели для обвинения наиболее удобными. В их заключении появились термины, от которых веяло холодом судебных троек 30-х годов.

Они утверждали, что книга содержит «манипуляцию сознанием» и пропагандирует «интеллектуальную и социальную неполноценность» тех, кто не принимает обосновываемые в книге религиозные ценности.

Андрей открыл текст рецензии на эту экспертизу, написанную московским профессором. Там указывалось на удивительный факт: лингвистическая и психологическая части экспертизы местами подозрительно перекликались формулировками.

— Копипаст, — констатировал Савельев. — Они даже не удосужились развести профессиональные языки психолога и лингвиста так, чтобы это выглядело как две независимые части работы. Какая разница? Главное — вывод.

Вывод был нужен любой ценой. Система не умела признавать ошибки. Если прокурор подал заявление, он должен выиграть. Иначе — пятно на мундире. И ради чистоты этого мундира они были готовы поссориться с ядерной державой, Индией, и выставить российское правосудие на посмешище всему миру.

Савельев встал и подошел к окну. Дождь кончился, но небо оставалось серым, тяжелым, давящим.

Он думал о понятии «секта». В российском законодательстве этого слова нет. Нет юридического определения «тоталитарная секта». Нет критериев «деструктивного культа».

Но есть практика.

Практика, в которой группа частных лиц, назвавших себя «сектоведами», придумала свой собственный язык, свою терминологию. Они взяли наукообразные слова — «манипуляция», «зомбирование», «контроль сознания» — и наполнили их своим смыслом.

Для них «секта» — это любой, кто не они.

И самое страшное, что государство приняло эти правила игры. Прокуроры, судьи, сотрудники ФСБ — люди, которые должны руководствоваться Уголовным кодексом, — начали говорить на языке Дворкина и Степаненко. Они начали искать «психологическое насилие» там, где была просто проповедь. Они начали видеть «экстремизм» в книгах о любви к Богу.

Андрей вернулся к столу. Ему на глаза попалась цитата уполномоченного по правам человека в Томской области Нелли Кречетовой. Она была одной из немногих чиновников, кто осмелился назвать вещи своими именами.

«Считаю абсурдной саму постановку вопроса… Возможный запрет книги нарушит конституционные права граждан… Здравый смысл должен восторжествовать».

— Здравый смысл, — усмехнулся Савельев. — Нелли Степановна, вы оптимист.

В этой истории здравый смысл был первой жертвой. Его убили еще на этапе составления заявления, когда прокурор поверил «эксперту», который, как минимум, не был специалистом по традиции, внутри которой существовала книга.

Андрей начал просматривать подшивку журналистских расследований и справок о международных антисектантских сетях. Там постоянно мелькали одни и те же аббревиатуры, фонды, конференции, поездки, экспертные советы. Борьба с «сектами» оказывалась не только идеологией, но и инфраструктурой: лекции, гранты, консультации, методички, зарубежные партнёры.

Среди спонсоров различных «антисектантских центров» мелькали фонды с очень интересными названиями. Некоторые нити вели за рубеж.

Это было парадоксально. «Борцы с культами» громче всех кричали о том, что секты — это агенты иностранного влияния, шпионы ЦРУ, разрушители духовных скреп. Но при этом сами они использовали методички, разработанные на Западе, сотрудничали с европейскими организациями — какая-то FECRIS, название мелькнуло в одном из документов, — и охотно пользовались международной легитимацией, когда она была им выгодна.

— Держи вора, — прошептал Андрей. — Громче всех кричит тот, кто украл.

Он вспомнил лицо Дворкина на видеозаписи с одного из публичных выступлений. Тот сидел уверенно, с легкой полуулыбкой, словно знал наперед, чем все закончится. Он не был похож на фанатика. Он был похож на менеджера. Менеджера по продажам страха.

Савельев понял, что имеет дело не с религией и не с идеологией. Он имеет дело с бизнес-моделью.

Схема была гениально проста:

Создать образ врага (страшная секта, которая зомбирует ваших детей).

Напугать общество и государство (они хотят захватить власть!).

Предложить свои услуги по борьбе с этим врагом (экспертизы, лекции, реабилитация).

Получить бюджет.

Повторить.

В этой схеме не было места людям. Елена Б., лишенная ребенка, томские кришнаиты, которых таскали по судам, — они были просто топливом. Расходным материалом для работы огромной машины по утилизации инакомыслия.

Андрей почувствовал, как внутри нарастает холодная ярость. Он не был правозащитником, он не любил пафосных речей. Но он ненавидел, когда его держат за идиота. А вся эта история с «экспертизами» была одним большим плевком в лицо любому, кто умеет думать.

Он сохранил все файлы на жесткий диск. Затем скопировал их на ту же флешку, где лежало дело Б. Теперь это была не просто коллекция документов. Это было досье.

В папке «Кемерово» он наткнулся на еще один документ — служебную записку с пометками о сроках, исполнителях и оплате работы. Сумма была достаточно заметной, чтобы Андрей снова подумал: экспертиза — это не только мнение, но и услуга.

— Хороший бизнес, — сказал Андрей вслух. — Рентабельность зашкаливает.

Внезапно экран ноутбука мигнул. Интернет-соединение прервалось. Андрей посмотрел на роутер — лампочки горели ровно. Он попробовал обновить страницу — «Нет подключения к сети».

Совпадение? Возможно. В старом доме проводка шалила часто.

Но тут завибрировал телефон. Неизвестный номер.

Савельев помедлил секунду, глядя на экран. Интуиция, выработанная годами работы с корпоративными конфликтами, шепнула: «Не бери». Но любопытство было сильнее.

— Да? — ответил он.

— Андрей Николаевич? — голос был мужским, спокойным, с едва заметной хрипотцой. Не угрожающим, а скорее деловым.