Мороз-княже. Подаренная князю холода

- Из-за неё, - Люта едва сдерживалась, чтобы не впасть в самую настоящую истерику, но костяшки пальцев её побелели, а вены на шее вздулись в напряжении, - из-за неё обряд выбора невесты будут проводить повторно!

- Не из-за неё, а по воле богов, - ответил ей Казимир, поглаживая грудь в области сердца. Он тоже попытался успокоиться, но лишь благодаря тому, что неважно почувствовал себя из-за спора с женой.

Я тут же подошла к нему, желая выяснить, что с ним происходит, но черноглазая стерва вновь вклинилась со своими претензиями.

- Не смеши, Казимир! – насмешливо выкрикнула она, словно и не замечала, что муж себя плохо чувствует. – Когда это боги отказывались от предложенных им даров?! Что, думаешь, среди них до твоей дочери «порченного товара» не было?! Не глупи! Боги проглотят и не такое, только предложи! Сбежала она, чтобы шкуру свою спасти! Как есть сбежала!

На самом деле я досконально не знала, что здесь произошло, почему я оказалась вдруг той самой Дарьей, которой уготовано было стать жертвой жестокого бога, который не гнушался из года в год убивать ни в чём не повинных девиц в ответ на свою сомнительную защиту. Но раз я очнулась в лесу, то, должно быть, обвинения Люты были безосновательны. Оставалось выяснить одно: почему вдруг в этом несчастном теле очнулась я, а не Дарья?

Догадка осенила меня так неожиданно, что даже голова закружилась: а что, если настоящая Дарья и впрямь умерла?! Ну, то есть душа её покинула тело, а я… А я каким-то образом в него угодила. И теперь все думали, что я – это она… Но тогда что стало с моим собственным телом? Куда оно подевалось?

И тут я вспомнила всё, что случилось накануне. Холод, зимний стадион, угрозы отчима дяди Миши. И то, как я убежала из дома в парк, а там уселась под ближайшее дерево и… замёрзла?

О, нет! Неужели со мной это всё-таки произошло? А как же жить «долго и счастливо»? Все эти планы на самостоятельную жизнь вдали от родителей, собственные дом и семья. Дети… Мне захотелось расплакаться, и, о чудо! Это произошло! Никакой это был не сон. Реальность во всей своей красе, словно древние боги решили надо мной подшутить. Или, как вариант, дать второй шанс на ту жизнь, о которой я могла лишь мечтать. Но ведь это было не совсем то, чего я на самом деле хотела…

Люта продолжала что-то со злом мне высказывать, но я попросту не слышала её. В голове шумело от страшной истины, открывшейся мне только что. И только слабый голос отца, всё так же державшего руку на своей груди, вывел меня из этого состояния.

- Дочка… Что-то не можется мне… Подсоби…

Я перевела свой взгляд на Казимира, который то бледнел, то становился совсем багровым, и тут я, наконец, сообразила, что у него проблемы с сердцем.

- Тебе нужно лечь! – воскликнула я, помогая ему перебраться на постель, расстеленную на печке. О, да! Я отчётливо знала, что это именно его место, ведь память Дарьи услужливо подсказала мне об этом, и я, не задумываясь, ей поверила.

Люта не стала мне помогать, зыркая чёрными глазищами и продолжая делать вид, что ничего не произошло. Наверное, замужество с Казимиром тяготило её, раз она так равнодушно воспринимала его проблемы со здоровьем. Ну что же, справлюсь и сама… Не впервой.

- Я схожу за лекарем, - заботливо укрывая своего здешнего отца одеялом, произнесла я. – Тебе нужна помощь…

И тот, кивнув, закрыл глаза, даже не став спорить.

Глава 9

Выйти из душной избы на мороз оказалось приятнее, чем всё время чувствовать на себе взгляд мачехи, явно добра мне не желавшей. Ну что за стерва! Дарья и так в этой жизни натерпелась, росла без матери, а потом Люта в их дома пришла вместе со своей дочерью Желаной. И нет бы той хотя бы постараться чужой девочке матерью стать! Так она, напротив, делала всё, чтобы Дарья в своём родном доме себя лишней ощущала. За свою дочку тряслась, а чужую готова была на смерть верную отправить. И ведь отправила, ехидно улыбаясь…

Всё это мне подсказала память Дарьи, которая, по всей видимости, принадлежала теперь и мне.

Конечно, после случившегося, боязно было выходить на улицу, да только выбора у меня особого не было. Отцу было плохо, но хоть это был отец Дарьи, а всё же рассчитывал он сейчас на меня, думая, что я это она. Что поделать, раз так получилось. Да, к тому же, не могла я мимо горя людского пройти мимо, пусть даже и незнакомым бы мне вовсе был человек. Не по-людски это, нос воротить, когда от тебя чья-то жизнь зависит и ты знаешь, что можешь помочь. А потому отправилась я туда, куда повели меня ноги.

Память тела Дарьи работала идеально, как и тогда, когда я из леса пыталась выбраться. Деревня была мне не знакомой, но я узнавала её с каждой секундой, словно просто позабыла, давно не наведываясь в эти места. На самом же деле мой мозг словно считывал всё то, что знала Дарья, и мне не нужно было «вспоминать» - всё происходило естественно да настолько, что со стороны бы ни один человек не догадался, что я здесь впервые.

Люди, что встречались мне на пути, приветливыми не казались. Ну конечно, уже все знали мою историю и винили во всём меня, но хотя бы открыто не бросались, и на том спасибо. Однако от такого отношения мне всё равно было не по себе, и я быстрым шагом шла вперёд, стараясь ни на кого не смотреть.

Путь мой лежал через всю деревню, в лес, но в другую сторону, противоположную той, откуда я впервые пришла. Старый лекарь Серафим жил на самом его краю и за глаза многие называли его колдуном, хотя сами же к нему обращались при любой маломальской хвори. Наверное, эта черта была присуща всей людской породе: односельчане не гнушались поливать старого Серафима грязью, но при случае валялись у него в ногах, прося их исцелить. Он никому не отказывал, но итог был один: добро быстро забывалось, а сплетни и беспочвенные обвинения могли жить вечно.

Дарья никогда не боялась Серафима. Скорее, относилась с трепетом и уважением к этому почтенному старцу, хоть и обращалась к нему не так часто, только в случае крайней необходимости. И вот как раз такая сейчас настала.

От его избушки за версту пахло чем-то таким… необъяснимым, загадочным, даже мистическим. Но так как в мистику я не верила, то предполагала, что Серафим мог быть неплохим психологом. Да и наверняка он разбирался в травах получше многих.

Обыкновенная русская изба из брёвен, обнесённая частоколом забора, на котором летом сушились крынки, а зимой лежал пушистый искрящийся снег – это воспоминание пришло будто из недавнего детства Дарьи и было пропитано чем-то щемяще-нежным, ностальгическим, родным. Теперь и я умилялась ему, вспоминая, как она, когда-то давно, будучи ещё босой девчонкой, бегала к «деду Серафиму» за травами да кореньями, которые велел принести ей отец.

Вот и сейчас я шла сюда, словно к доброму дедушке, которого не видела очень много лет. А он, будто почувствовав моё приближение, вышел встречать меня к порогу.

Старик был сгорблен и сед, но в острых глазах его, пристальном взгляде, читались живой ум и пытливость. Этот человек был вовсе не прост, каким, возможно, его видели остальные. Он очень внимательно смотрел на меня, пока я приближалась, а после, не здороваясь, повернулся ко мне спиной и зашёл в свою избу. Я, откровенно не зная, что это значит, отправилась за ним следом, не понимая, приглашение это или же отказ в «приёме», но выбора особого у меня не было.

В доме было тепло и пахло травами. Сушёными грибами и настоями, отварами на все случаи жизни, которые были выставлены на стол и, должно быть, кого-то сейчас ждали. То есть, ждали, когда их заберут. Лекарь сидел ко мне спиной, словно и вовсе не замечая моего присутствия. А я, устав мяться с ноги на ноги, несмело его окликнула.

- Дедушка Серафим, там отцу плохо…

Тот обернулся и одарил меня таким тяжёлым взглядом, что в этот миг я сквозь землю была готова провалиться! А он, словно не расслышав меня, тихо произнёс:

- Значит, это правда. А я думал, старухи пустые сплетни разносят… Не принял, значит, Мороз-княже дар людской. Значит, быть беде…

И этот туда же! Я тяжко вздохнула, стараясь держать себя в руках.

- Серафим, ты слышал меня? Там человек умирает! Ему твоя помощь требуется…

- Уже нет, - уклончиво ответил он. – А вот тебе, девонька, я не знаю, что сможет помочь…

Я замерла в нерешительности, не понимая, что он имеет ввиду.

- О чём это ты, дедушка?

Но он потряс седой головой и вновь вопросил:

- Кто ты такая будешь?

- Я Дарья, дочь Казимира Орешникова, ты же знаешь…

Но тот, смерив меня своим острым взглядом, вновь покачал головой.

- Вот смотрю я на тебя, вроде бы и лицом, и фигурой ты Дарья. Даже поступь да говор её, но не она ты. Словно душа в тебе чужая, девонька. Так кто ты такая будешь?

Глава 10

Я попятилась назад, не готовая сейчас говорить правду. Испуганно вытаращив на колдуна глаза, я не знала, что теперь мне от него ждать. Значит, для людей посвящённых моя тайна была не такой уж и тайной, а здесь, я уверена, за такое и на костре могли спалить. Возможно, я, конечно, перегнула, но на своей шкуре я уже смогла прочувствовать всю древность и необразованность этого мира. Раз уж эти люди так легко отправляли на верную гибель молодых невинных девушек, своих односельчанок, чтобы принести их в жертву сомнительному божеству, то, на что они пойдут, узнав, что я вовсе не Дарья?..

И хоть я была ни в чём не виновата, но мне сделалось так страшно, что пот прошиб. Дед Серафим, продолжая взирать на меня тёмными прозорливыми глазами, терпеливо ждал ответа. А мне уже хотелось поскорее отсюда сбежать, забыв всё, что здесь произошло.

- Ты ошибаешься, - наконец, произнесла я, пытаясь взять себя в руки. – Я – Дарья…

Но тот, ни капли мне не веря, лишь покачал седой головой.

Нервы мои не выдержали, и я, не прощаясь, бросилась к двери, чтобы поскорее отсюда уйти. Сердце гулко билось в груди, выдавая мою нервозность. Но кто же знал, что оно так всё обернётся? Кто же мог подумать?!

Дед Серафим не пытался меня остановить и догнать тоже не пытался. Но ему это было и не нужно, ведь реши он поведать всю правду людям, ему бы, наверное, поверили безоговорочно. Возможно, он так и намеревался сделать, а доказательства… Да кому они были тут нужны? На меня и так уже вся деревня окрысилась из-за того, что живая-здоровая из лесу вернулась. И, чуяло моё сердце, все эти люди обрадовались бы, представься им возможность меня убить.

Слёзы наворачивались на глаза при одной мысли об этом. Я и в том-то, своём родном теле, никогда не была счастлива, и когда бог дал мне второй шанс, то можно было понадеяться и на более лучшую жизнь. А тут… Всё вновь складывалось не совсем так, как хотелось. Вернее, совсем не так. И у меня откровенно опускались руки. Я не знала, что мне теперь делать, как быть, как жить дальше…

Но тем временем ноги несли меня обратно домой, и, уже подходя ближе, я почуяла неладное. Словно гору на плечи воздвигли, придавив сверху. А после я услышала громкий крик Люты.

- Любимый мой! Желанный! Да как же мне теперь жить-то без тебя?!
Я бросилась в дом, и, не раздеваясь, прямо в одежде, поспешила к печке, рядом с которой на полу лежал отец Дарьи. Он был неестественно бледен и не шевелился, даже не дышал. И тут меня настигло горькое понимание того, что он умер…

Ноги подкосились, и я ухнула на ближайшую лавку, понимая, что в этой трагедии виновата отчасти я. Вернее, обстоятельства со мной в главной роли, приведшие к этой трагедии. Не вернись Дарья вовсе, возможно, Казимир смирился бы со временем с этой потерей, и через некоторое время его дочь стала бы светлым и грустным воспоминанием. Но тот факт, что она со скандалом вернулась оттуда, откуда возвращаться ей было вовсе не положено, людская злоба и обвинения её во всех смертных грехах, сделали своё дело. Сердце уже немолодого мужчины не выдержало.

Рядом суетилась Люта, нарочно громко причитая и кудахтав над мёртвым телом мужа. Но едва она заметила моё появление, как ту же изменилась в лице, взгляд её сделался злым, и она ткнула в мою сторону указательным пальцем.

- Ты! Это ты во всём виновата!

Кто бы сомневался, что мачеха обвинит во всём меня, вот только чувство вины всё равно наполнило моё сознание сверху донизу. Я, не отрывая взгляда, смотрела на Казимира, не зная, что и сказать. Этот человек был мне чужим, но память Дарьи, её воспоминания, её боль, говорили мне о том, что для этой девушки смерть отца стала бы настоящей трагедией. И сейчас я ощущала всю эту боль, пропуская её через себя и пытаясь не обращать внимания на Люту и её злые слова, обращённые ко мне. Правда, получалось слабо.

- Видишь, к чему привела твоя самонадеянность?! – продолжала она обвинять меня во всех смертных грехах человечества. – Если бы ты пожертвовала собой, как решил то жребий, не пришлось бы нам Казимира хоронить! А теперь полюбуйся на последствия своих деяний! Этого ты хотела, Дарья?! Признайся честно!
Я, конечно, понимала, что мачеха была сейчас вне себя от горя, и всё же обвинять меня в подобном она не имела никакого права. Я никого не убивала, никому не желала зла, и если случилось такое горе, то лишь по роковому стечению обстоятельств. Но Люте просто необходимо было кого-то обвинить, и она со злобной радостью сделала это, найдя подходящую жертву.

- Но я ничего не сделала! – попыталась защищаться я, но она даже слушать не желала.

- А как же, ничего не сделала! Вот, полюбуйся! – она вновь ткнула пальцем в сторону мёртвого Казимира. – Твоя работа! Принимай! Но не переживай! Я всем расскажу, чьих это рук дело! Он тебя защищал, себя не жалея, и вот к чему это привело! Пусть люди знают! Пусть сами решают, что с тобой делать!

Последние слова её вновь окатили меня, словно кипятком, и я, словно зверь, загнанный в угол, вскинула на неё испуганные, но полные решимости глаза.

- Я не виновата, что отец умер! Скорее уж это ты его довела до такого состояния!

- Я?! – злобы и желчи в голосе моей мачехи только прибавилось. – Да как ты смеешь, паршивка! Змея подколодная! Обвинять – меня?!

Я по привычке сжалась под её яростным напором – видать, Дарья боялась эту стерву пуще огня, и мне тоже передалось это свойство. И не зря. Люта подлетела ко мне, замахнувшись, намереваясь ударить наотмашь. Но в тот же миг дверь в нашу избу отворилась, и на пороге я увидела Ратимира. Глаза его наливались яростью…

Глава 11

Казимира хоронили на следующий день, как тут было принято. Нужно было успеть совершить обряд до захода солнца, а потому работа предстояла нешуточная: одну могилу вырыть стоило немало усилий, земля была уже глубоко промёрзшей, да и снега намело столько, что трудно было разгребать.

Всё это время я жила словно в тумане, как будто и впрямь отца потеряла. Надо же! Стоило мне подумать, что хотя бы раз в жизни повезло и у меня появился настоящий любящий отец, как тут же судьба отняла это, словно игрушку у несчастного ребёнка! Конечно, это был скорее отец Дарьи, но в груди пекло так, будто это был мой собственный родитель.

Люди помогли и с этим. Благо, односельчане в беде не оставляли. Мне даже начало казаться, что эти люди готовы были на всё, лишь бы подобная судьба обошла их стороной. Они готовы были последнее отдать, будь то вещи, деньги или силы, только бы боги были к ним более благосклонны, чем к чьей-то иной семье, в которой произошло несчастье.

А в нашей они вдруг нечаянно-негаданно посыпались словно из рога изобилия. Это было просто совпадение, не более. Но суеверным людям всё казалось иначе. И они косились на меня так, будто это я была виновата во всех смертных грехах человечества. С каким бы удовольствием они сейчас готовили к погребению моё тело, а не тело моего отца!

Зато у Люты появился один прекрасный повод, чтобы вновь начать вставлять мне палки в колёса. Смерть мужа, моего отца, не сильно расстроила её. Вначале она, конечно, растерялась, но потом… Она даже словно воспряла духом, готовясь к похоронам наряду со всеми, пока была дома. На людях же строила из себя скорбящую вдову и то и дело шептала своим подругам о том, что боги нас так наказали. И виной всему, естественно, я… Не вернись я тогда из леса, всем бы им было проще жить. Но я вернулась. И теперь все шишки летели только в мою сторону.

Она закрывала свой рот лишь только тогда, когда в поле её зрения появлялся Ратимир. Парню достаточно было лишь взглянуть красноречивым взглядом, и та, опустив глаза, замолкала, не желая с ним спорить. Отчего так было, я даже не догадывалась, но наверняка ведь имелась особая причина, про которую мне думать совсем не хотелось.

Проводив Казимира в последний путь и отслужив помин, я едва ощущала в себе силы, чтобы добраться до постели. Чего говорить, практически вся готовка и уборка легли на мои плечи, а здесь, в этой древней глуши, не было ни воды, ни газа, ни пылесоса, чтобы поскорее можно было со всем управиться. Несколько соседок помогли мне с приготовлением каши и супа, но мачеха демонстративно «убивалась», заливаясь слезами и периодически «теряла сознание» от мысли, что теперь осталась одна. Это всё казалось настолько наигранным, что было заметно невооружённым взглядом. И всё же все сочувствовали ей, старались поддержать, произнося слова утешения, такие же фальшивые, как и страдания Люты.

Я не вмешивалась. Мне было просто не до того, да и кто бы меня сейчас стал слушать? Помощи ждать было не от кого, да и не привыкла я делать этого, всегда полагаясь только на себя саму. Пару раз лишь пыталась расшевелить Желану, сводную сестру, чтобы хотя бы тарелки протёрла сухим полотенцем, но она всё ещё была слаба, и даже на похороны пойти не смогла. Лишь вышла из дому, чтобы постоять несколько минут возле гроба, да и вскоре удалилась, сославшись на слабость. Я её не винила. Видела, что и сама она переживала, да и слёзы из её глаз текли искренние, не то, что у Люты. Видать, любила она своего отчима как отца родного, но и в самом деле была настолько слаба, что в последний путь проводить не сумела.

Отчего-то эта девушка не вызывала у меня злости или раздражения. Напротив, я к ней начала проникаться, будто к младшей сестре, и, во что бы то ни стало, захотела помочь ей, чтобы исцелить её недуг. Но всё это после. Сначала нужно как можно скорее выспаться и отдохнуть.

Однако стояла ещё глубокая ночь, когда Люта разбудила меня толчком в бок.

- Ишь, разлеглась! Поднимайся, лежебока! Дел по горло, а она ляшки тянет! Ленища безродная!

Услыша шквал столь нелестных эпитетов и обвинений в свой адрес, я вначале не поняла, что опять случилось. Поднялась скорее по наитию, села на кровати, уставившись на свою мачеху. За окном была такая темень, что можно было глаза выкалывать. А тут такое…

- Ну? Чего уставилась? – та уткнула руки в бока, а в свете горящей свечи её чёрные глаза сейчас казались пустыми глазницами. – Пошла скотину кормить! Да не забудь воды принести побольше!

- Так ночь ещё на дворе… - попыталась спросонья что-то промямлить я. – Рано ещё…

- Почти три часа! – безапелляционно заявила она. – Или ты думаешь, я тебя теперь даром кормить буду?! Нет Казимира, нет тебе защитника! Свела ты его в могилу, так теперь за то и расплачивайся! А ну, пошла поживее! А ежели вздумаешь перечить – из дому выгоню, всем скажу, что ты ведьма да с самим чёртом договор заключила кровью, чтобы нас со свету свести. И начала с отца своего, но доберёшься до каждого, кто не так на тебя посмотрит…

- Но это же ложь! – возмутилась я.

И тут получила затрещину, да такую сильную, что в голове зазвенело, а в глазах заплясали белые мухи.

- Спорить со мной будешь, мертвячка?! – зашипела мачеха прямо мне в лицо. – Думаешь, я не знаю, что подаренные князю холода из лесу просто так не возвращаются?! Вижу я насквозь душонку твою тёмную! По глазам мёртвым вижу!

Её слова навели на меня такой ужас, что я и впрямь поспешила скорее отсюда удалиться, чтобы только не слышать безумных речей Люты, иначе как можно было объяснить её поведение и отношение ко мне?

До утра я в доме не появлялась, занимаясь скотиной и другими делами. И лишь когда стало совсем светло, рискнула появиться на пороге.

Глава 12

Люта ожидаемо спала, а мне, несмотря ни на что, спать вовсе не хотелось. Да, я проделала кучу работы, накормила и напоила скотину, натаскала воды в тяжёлых деревянных вёдрах, почистила снег. Для меня прежней это, наверное, было бы чем-то очень тяжёлым, трудным. Но тело Дарьи было привыкшим к такой работе, и я лишь чувствовала лёгкую усталость от всего, что успела сделать.

Пока мачеха спала, я отыскала муку и молоко, намешала жидкое тесто и напекла блинчиков на тяжёлой чугунной сковородке. Благо, и сметана в этом доме имелась, и варенье, и я с удовольствием позавтракала, между тем рассуждая, что мне делать дальше.

За похоронами отца я немного позабыла о происшествии, что случилось в доме деда Серафима, и неприятное воспоминание кольнуло мне душу. А вдруг как он все расскажет, что я – вовсе не я? А, может быть, уже рассказал, иначе с чего бы это Люте было меня с утра пораньше в подмене обвинять? Но в любом случае, ни у того, ни у другой веских доказательств на этот счёт не было, а потому у меня был шанс пережить не самые лучшие моменты моей новой жизни в целости и сохранности. А жить мне ой как хотелось! Помирать же и вовсе было рано.

Наевшись, я вспомнила о том, что обещала самой себе поставить на ноги Желану. А потому, плеснув в глиняную кружку молока и положив на блюдечко несколько блинков, я отправилась к сводной сестре с намерением накормить её во что бы то ни стало.

К моему удивлению, Желана уже не спала. Она лежала, глядя в потолок и едва шевелила губами, словно читая молитву. Кровать её стояла за грубым холщовым пологом, и меня она заметила не сразу. Но, как заметила, постаралась улыбнуться и от этой слабой улыбки моей сводной сестрицы уже потеплело на душе.

- Проснулась? – я постаралась придать голосу как можно больше бодрости. – А я тебе завтрак принесла…

Девушка равнодушно посмотрела на съестное в моих руках и покачала головой.

- Мне что-то есть не хочется, Дарьюшка. Но спасибо тебе за доброту твою…

- Отказ не принимается! – шутливо погрозила я ей пальцем, но тут же изобразила на лице умоляющее выражение. – Ну, пожалуйста! Хотя бы один… Я старалась!

Желана, привстав на локтях, уселась в кровати и обречённо кивнула, как будто я не есть её уговаривала, а я яда выпить. Но, должно быть, чтобы угодить старшой сестре, она приняла из моих рук блюдце с блинчиками и откусила от одного из них. И тут же удивлённо распахнула глаза, с почти детским восторгом взглянув на меня.

Конечно, я знала, в чём дело. Небольшая хитрость помогла мне произвести нужный эффект на сестрицу - обильно смазанные клубничным вареньем блинчики из вкусных превращались в очень вкусные. И это сработало.

- Как вкусно! – произнесла она, уже охотнее откусывая от краешка блина и запивая протянутым мной чуть подогретым молоком. – Кажется, ничего лучше я в жизни не пробовала!

- Ты такая худая, Желанушка, что у меня сложилось ощущение, будто ты никогда в жизни вообще ничего не ела, - ляпнула я, не подумавши.

Девушка сразу же помрачнела и опустила взгляд.

- Ты же знаешь мою мамку, - произнесла она тихим шёпотом. – С ней не забалуешь! А уж если чего вобьёт себе в голову…

- Подожди, - остановила её я, насторожившись. – Ты хочешь сказать, что она тебя голодом морит?..

Желана уставилась на меня недоверчиво и, украдкой поглядывая на край полога, отделявшего её закуток от общего дома, тихо произнесла.

- Морила. Ужель не помнишь, Дарьюшка? Ты меня извини, но странная ты в последнее время стала. Как будто не из нашей семьи вовсе…

«Да, никогда ещё Штирлиц не был так близко к провалу» - подумала я, решив, что пора притормозить лошадей и действовать более осторожно и обдуманно. Но и до истины докопаться я теперь просто считала своим священным долгом.

- Позабыла немного, прости, - ответила я, взглянув ей прямо в глаза. – После той ночи в лесу…

Я всхлипнула, слёзы сами навернулись на глаза, и Желана тут же бросилась меня утешать.

- Что ты, Дарьюшка, не плачь! Прости меня, дуру! Я и сама бы догадаться могла! После такого-то мать родную забудешь…