Крестовый поход 2. Поход бедняков.

Элезар вернулся к Аглаеку и Бодуэну, которые наблюдали за ним издалека.

— Ну что, впечатлил? — спросил Аглаек.

— Да, — честно ответил Элезар. — Он... он не такой, как Пётр. Но в нём тоже есть сила.

— Сила-то есть, — проворчал Бодуэн. — Только куда она заведёт? Пётр говорит о Боге и спасении души. А этот о земле и свободе. Не нравится мне это.

— Почему же? — удивился Элезар. — Разве свобода и земля — это плохо?

— Плохо, когда люди идут в поход не за веру, а за наживой, — отрезал фландрец. — Такие при первой же опасности разбегутся или начнут грабить своих. Пётр это понимает, но молчит. Ему, видно, важно собрать как можно больше народу. А чем это кончится одному Богу известно.

Элезар задумался, но ненадолго. В нём всё ещё звучали слова проповеди Петра, и ничто не могло поколебать его восторга. Он чувствовал себя так, словно заново родился. Все сомнения, вся боль отступили перед величием открывшейся перед ним цели. Он должен быть рядом с Петром. Должен служить ему, защищать его, следовать за ним до самого Иерусалима.

Он решительно направился к шатру проповедника. У входа стояли двое дюжих рыцарей в полном вооружении. Они преградили ему путь.

— К Петру, — твёрдо сказал Элезар. — По важному делу.

— Пётр занят, — ответил один из стражей. — Приходи завтра.

— Но я... — начал юноша, и тут полог шатра отдёрнулся, и наружу выглянул сам Пётр. Его взгляд упал на Элезара, и в глазах проповедника мелькнуло узнавание.

— Элезар? — спросил он. — Юноша, что одолел графа на турнире и был с нами в Реймсе?

— Да, святой отец, — Элезар преклонил колено. — Я пришёл, чтобы служить вам. Чтобы идти с вами в Иерусалим.

Пётр вышел из шатра, приблизился к нему и положил руку на голову. Прикосновение было лёгким, почти невесомым, но Элезара словно пронзило током.

— Встань, сын мой, — сказал Пётр мягко. — Господь видит твоё сердце. Ты пришёл ко мне в час сомнений и боли, и это не случайно. Мне нужны верные люди, на которых я могу положиться. Такие, как ты. Я приближаю тебя к себе. Отныне ты будешь одним из тех, кто постоянно сопровождает меня. Согласен ли ты?

— Да! — выдохнул Элезар, не веря своему счастью. — Клянусь служить вам верой и правдой до самой смерти!

Пётр улыбнулся своей кроткой, всепонимающей улыбкой.

— Не смерти, сын мой. Жизни. Жизни вечной. Ступай, устройся в лагере. Завтра на рассвете я жду тебя у своего шатра. Нам предстоит долгий путь.

Элезар, пятясь, отошёл, не в силах сдержать ликования. Он сделал это! Он будет рядом с Петром, он будет служить живому святому! Все его прежние тревоги и сомнения показались ему сейчас мелкими и ничтожными. Он нашёл свой путь.

Аглаек и Бодуэн ждали его у шатра, который им выделили для ночлега. Это была просторная, но ветхая палатка из грубого полотна, с охапками соломы вместо постелей. Увидев сияющее лицо Элезара, Аглаек покачал головой.

— Ну что, добился своего? — спросил он.

— Пётр приблизил меня к себе! — воскликнул юноша. — Я буду служить ему! Ты понимаешь, Аглаек?! Я буду рядом с ним!

— Понимаю, — вздохнул проповедник. — И рад за тебя. Но послушай меня. Я знаю Петра дольше тебя. Он, конечно, святой человек. Но он... как бы это сказать... он не от мира сего. Он видит только то, что хочет видеть. И те, кто вокруг него, они не все такие же чистые, как ты. Будь осторожен. Да и не поторопился ли ты пойти в услужение?

— Что ты хочешь этим сказать? — нахмурился Элезар.

— Только то, что и у святых бывают свои слабости, — вмешался Бодуэн. — Пётр собирает вокруг себя людей, которые ему полезны. Ты ему полезен, потому что ты храбр, предан и не задаёшь лишних вопросов. Но не обольщайся, малыш. Ты для него лишь инструмент. Как и все мы.

— Вы просто завидуете! — вспыхнул Элезар. — Вы оба! Вы не понимаете, что я чувствую! Пётр святой! И я пойду за ним до конца!

Аглаек и Бодуэн переглянулись.

— Ну, как знаешь, — тихо сказал Аглаек. — Только не забывай, что мы твои друзья. И если что, то мы всегда рядом.

Элезар ничего не ответил. Он лёг на солому, повернулся к ним спиной и закрыл глаза. В его душе не было места для сомнений. Только радость и предвкушение великого пути.

Ночь опустилась на лагерь. Тысячи костров мерцали в темноте, словно звёзды на земле. Где-то вдалеке пели псалмы, где-то спорили о том, кому достанется ужин, где-то плакал ребёнок. А в шатре Петра Пустынника горела одинокая свеча, и сам проповедник, стоя на коленях перед грубым деревянным крестом, молился о всех, кто доверил ему свои жизни. И о том юноше с голубыми глазами, что сегодня пришёл к нему, ища спасения и любви Господа, а также его, святого Петра, любви.

Глава 5. Дорога на юг. Клермон.

Александр и его маленький отряд покинули Тур на рассвете. Ёщё сонный город провожал их перезвоном колоколов базилики Святого Мартина, где они накануне отстояли мессу. Утро выдалось ясное и холодное — последние дни октября дышали в лицо промозглой сыростью, но небо над Луарой было высоким и прозрачным, словно вымытым до кристальной чистоты.

Дорога на юг, к Клермону, пролегала местами по старому римскому тракту, порой даже ещё хранившему остатки каменной кладки. Римляне умели строить на века — кое-где под копытами коней ещё угадывались полустёртые, вросшие в землю плиты, по которым когда-то шагали легионеры. Теперь же по этому пути тянулись тысячи людей, которых всколыхнула весть о грядущем соборе.

— Добрая дорога, — заметил Богдан, оглядывая широкие, натоптанные и наезжанные до каменной твердости колеи, перемежающиеся вкраплениями ещ более древнего тракта, уходящие к горизонту меж голых осенних полей. — Видать, не одну сотню лет люди топчут.

— Римляне клали, — отозвался Александр, поправляя на плече ремень арбалета. — Ещё те, которые империя, да не нынешняя Священная Римская или Восточная ромейская, а тот старый Рим, который покорил весь известный им мир. По этой дороге когда-то шли легионы, чтобы усмирять галльские племена.

— Римляне... — протянул Ратмир, молодой светловолосый воин, шедший рядом. — У нас на Руси про них сказки сказывают. Будто были они великим народом, да сгинули от гордыни.

— Не сгинули, — усмехнулся Александр. — Просто стали другими. Империя на Востоке, в Константинополе, всё ещё стоит. И, даст Бог, мы её увидим, когда пойдём в Иерусалим.

Русичи переглянулись. Для них Константинополь был легендарным Царьградом, к воротам которого прибил щит Вещий Олег, откуда пришла на Русь вера Христова, городом, о котором пели гусляры и рассказывали купцы, ходившие «из варяг в греки». Утред, ехавший чуть позади и внимательно слушавший разговор, подался вперёд:

— А правда, что там улицы мощены золотом, а храмы выше гор?

— Золотом не мощены, — рассмеялся Александр. — Но храмы и дворцы там такие, каких ты никогда не видел. Самый великий — Айя София или Премудрость Божия. Говорят, когда князь Владимир отправил послов выбирать веру для Руси, они вошли в тот храм и не знали, на земле они или на небе. И были так поражены красотой этого места, что выбор был решен в пользу христианства. Ещ бы! Войдя под своды храма невозможно оторвать глаз от прекраснейшей Богоматери.

Утред восхищённо выдохнул. Александр поймал себя на мысли, что говорит об этом так, будто сам видел. А ведь и правда видел, только не здесь и не сейчас, а в другой жизни, на страницах учебников и в документальных фильмах. Странное чувство. Знать то, чего ещё не произошло, и не иметь возможности рассказать. Никому, кроме Элезара. И он снова ощутил, как ему не хватает друга рядом.

Дорога тем временем уводила их всё дальше на юг. Горизонт терялся вдали широких равнин, где ветер гулял вольно, пригибая к земле пожухлую траву. Деревни попадались всё реже. В глубине Франции, поселения жались к рекам и замкам, а между ними лежали пустоши, где хозяйничали волки, лисицы и редкие разбойничащие бароны, которые порой останавливали торговлю во всем королевстве из-за надуманных поборов с купцов. Основная часть паломников тоже осталась в стороне, двигаясь по более обжитым и спокойным местам.

К вечеру первого дня они достигли селения под названием Бюзансе, где и заночевали на постоялом дворе. Хозяин, дородный гасконец с хитрыми глазами, узнав, что путники держат путь в Клермон на собор, оживился и принялся расспрашивать о новостях. Александр отвечал сдержанно, но от ужина не отказался. Сытная похлёбка с бобами и копчёной свининой, свежий хлеб и кружка местного красного вина после долгого дня в седле казались царским пиром.

Утром двинулись дальше. Дорога теперь шла вдоль неширокой, но быстрой и чистой реки Эндр, с берегами, густо заросшими ивой и ольхой. К полудню впереди, на невысоком холме над излучиной реки, показались очертания замка.

— Шатору, — сказал Александр, всматриваясь вдаль. — Вернее, замок Рауля. Городок тут небольшой, но замок старый. Хозяин таверны говорил, что ему лет сто.

Замок и впрямь выглядел внушительно. Массивная каменная башня-донжон, окружённая частоколом и рвом, над которым вился лёгкий дымок. У ворот суетились люди, сновали повозки, слышалось мычание скота и крики торговцев. Вокруг замка лепились деревянные домишки ремесленников и крестьян.

— Заедем? — спросил Утред, с любопытством разглядывая замок.

— Нет, — покачал головой Александр. — Нам нечего там делать. Только время потеряем и, чего доброго, наткнёмся на какого-нибудь негодяя, которому приглянутся наши пожитки. У нас другая дорога.

Они обогнули замок стороной и продолжили путь. Вскоре дорога снова нырнула в густой, тёмный, полный шорохов и таинственных звуков лес. Здесь Александр велел всем держаться настороже. Места были глухие, разбойники могли устроить засаду в любом овраге. Но, видно, Господь хранил путников — лес кончился так же внезапно, как и начался, и перед ними снова распахнулись поля, в сию пору уже убранные, с редкими островками перелесков.

К исходу второго дня они остановились на ночлег в небольшой деревушке, затерянной среди холмов. Местный священник, узнав, что Александр монах, пусть и странного, нездешнего вида, принял их с радушием и даже выделил для ночлега пустующий амбар рядом с церковью. Утред и русичи, утомлённые дорогой, быстро уснули, а Александр ещё долго сидел у догорающего очага, глядя в огонь и думая об Элезаре. Где он сейчас? Догнал ли Петра? Жив ли? Сердце щемило от тревоги и немного от обиды, но он гнал эти мысли прочь. «Господи, сохрани его, — шептал он, перебирая купленные в Туре чётки. — Не дай ему пропасть».

На третий день они въехали в земли, которые местные называли Бурбонне. Здесь ландшафт снова изменился. Дорога пошла в гору, петляя меж невысоких, но крутых холмов, поросших густым лесом. Воздух стал холоднее и чище, пахло прелой листвой и хвоей. К полудню впереди, на скалистом холме над рекой Шер, показался город.

— Монлюсон, — объявил Александр, сверившись с пергаментом, который приобрёл в Туре у словоохотливого каноника. — Говорят, его только-только начали отстраивать. Замок тут поставил Гийом, сын Аршамбо де Бурбона.

— И какая нам разница? — проворчал тихонько Василий. Русич не понимал эмоций монаха из будущего, который чувствовал себя не только путешественником во времени, но и туристом. Как если бы он совершал путешествие по Франции, в которой не бывал в прошлой жизни. Местные мало интересовались историей даже тех мест, в которых жили, хотя любили сплетни, а вот Александру было интересно буквально всё, поэтому он активно расспрашивал местных, загружая в себя бесполезные с их точки зрения знания.

Городок выглядел молодым, да ранним. На вершине холма, над излучиной реки, высилась свежесрубленная деревянная башня, обнесённая частоколом. Вокруг неё, по склонам, лепились дома. В основном грубые, на скорую руку сколоченные, но уже виднелись и более основательные строения, крытые дранкой, с каменными фундаментами. У подножия холма, у реки, суетились рыбаки, прачки, вездесущие мальчишки. Через реку был перекинут деревянный мост на мощных дубовых сваях и видно, недавней постройки.

— Бойкое место, — заметил Богдан, оглядывая город. — Лет через двадцать большим станет.

— Если война не разорит, — мрачно добавил Василий, который вообще был неразговорчив и редко вставлял слово, а тут ещё и раздражён от усталости.

Они переехали мост и въехали в город. Улицы здесь были не мощёные, грязь месили колёсами телег и копытами коней, но чувствовалось, что жизнь кипит. У кузницы пыхтел мехами здоровенный детина с перепачканным сажей лицом, из открытых дверей пекарни тянуло тёплым хлебным духом, а у колодца судачили женщины с коромыслами. На путников косились, но без враждебности. Видно, что привыкли к проезжему люду.

Александр решил не задерживаться. Они купили у уличного торговца свежего хлеба, сыра и кусок копчёного окорока, набрали воды из колодца и, перекусив, двинулись дальше. До Клермона оставалось ещё дня два пути, а дни становились всё короче.

За Монлюсоном дорога снова пошла лесом. Здесь, вдали от человеческого жилья, Александр решил, что пора заняться тем, что он давно задумал.

— Сделаем привал, — объявил он, когда в стороне от тракта показалась уютная поляна, окружённая старыми дубами. — Пора размяться.

Они спешились, расседлали лошадей и пустили их пастись на пожухлой, но ещё сочной траве. Александр снял кольчугу, рясу, оставшись в подряснике, и размял плечи.

— Богдан, Ратмир, Василий, Мал, Утред, идите все сюда. Будем учиться.

Русичи переглянулись с любопытством. Они уже привыкли, что странный монах порой говорит и делает вещи, которые им непонятны, но всегда оказываются полезными. Утред же смотрел на Александра с нескрываемымой преданностью. После того, как тот спас ему жизнь в Бонди, юный англичанин готов был идти за ним в огонь и в воду.

— Я покажу вам кое-что, чего вы никогда не видели, — начал Александр, вставая в центр поляны. — Это искусство борьбы, которому меня учили... в далёких землях. Называется «самбо». Слово это означает «самооборона без оружия». Смотрите внимательно.

Он подозвал Богдана, самого крепкого и опытного из русичей. Тот вышел, поигрывая плечами, с лёгкой усмешкой, мол, чему ты, монах, можешь меня научить? Тем более неуклюжие действия в строю юного монаха Богдан уже видел.

— Нападай, — сказал Александр. — Как хочешь. Попробуй схватить меня или ударить.

Богдан хмыкнул и двинулся вперёд, широко расставив руки, чтобы сгрести монаха в медвежьи объятия. Александр сделал шаг на встречу и в следующее мгновение Богдан уже летел на землю, подсечённый ловким движением ноги. Он грохнулся спиной о мягкую лесную подстилку, охнул, но тут же вскочил, ошарашенно глядя на монаха.

— Это как? — выдохнул он.

— Передняя подсечка, — спокойно объяснил Александр. — Ты пошёл вперёд, перенёс вес на переднюю ногу, я её выбил. Просто, как всё гениальное. Давай ещё раз.

Они повторили и снова Богдан оказался на земле. На этот раз Александр, перехватив его руку, ловко вывернул её и зафиксировал, не давая пошевелиться.

— Это болевой приём на локтевой сустав, — пояснил он, отпуская ошарашенного десятника. — В бою один на один можно сломать руку или просто обездвижить противника.

Русичи смотрели во все глаза. За те месяцы, что они провели вместе, они привыкли уважать Александра за учёность и твёрдость в вере, но такого не ожидал никто. Монах, который молится порой несколько раз на дню и читает наизусть Писание, оказался умелым бойцом, владеющим неведомым искусством.

— Отче, а меня научишь? — восторженно спросил Утред.

— Всех научу, — улыбнулся Александр. — Но это только начало. Смотрите дальше.

Он показал им ещё несколько приёмов: бросок через бедро, удушающий захват. Русичи, сами опытные воины, схватывали на лету и вскоре уже пробовали приёмы друг на друге. Даже угрюмый Василий, вечно молчавший, оживился и, кряхтя, пытался повторить бросок через бедро на Ратмире.

Потом Александр перешёл к тому, что в его времени называли «общей физической подготовкой». Он показал, как правильно отжиматься от земли, приседать, делать выпады и упражнения для укрепления спины и живота. Всё это были простые, но эффективные движения, которые он сам когда-то осваивал в спортивном зале под надзором тренера по самбо.

— Тело воина — это его главное оружие, — говорил он, показывая очередное упражнение. — Меч можно сломать, копьё потерять, щит расколоть. Но сильное, выносливое тело останется с тобой до конца. Упражнения эти надо делать каждый день, понемногу, но постоянно. Тогда уже через месяц вы сами себя не узнаете.

Русичи слушали и повторяли. Богдан, привыкший полагаться на грубую силу, с удивлением обнаружил, что некоторые упражнения даются ему с трудом. Мышцы, не привыкшие к такой работе, ныли и дрожали. Мал, самый жилистый и вертлявый, напротив, справлялся легко и даже с удовольствием. Утред, юный и гибкий, тоже быстро освоился.

— А теперь вы меня учите, — сказал Александр, отдышавшись.

— Чему, отче? — удивился Богдан.

— Всему, что знаете сами. Я монах, меня не учили воевать. Всё, что я умею, — это то, чему научился сам или подсмотрел у других. Вы же профессиональные воины. Покажите мне, как правильно держать копьё, как бить топором, как прикрываться щитом. Я должен уметь защитить себя и вас, если придётся. Мы уже тренировались и учились, но этого мало.

Русичи переглянулись и одобрительно загудели. Учить монаха воинскому делу им было в радость. Это возвращало им чувство собственной значимости, которое несколько поколебалось после того, как Александр уложил Богдана на землю.

Богдан взял в руки своё длинное пехотное копьё с листовидным наконечником и снова, как раньше, показал стойку.

— Гляди, отче. Копьё — это тебе не палка, и им не машут, как мечом. Держишь двумя руками, правая сзади, левая впереди. Наконечник всегда смотрит на врага. Бьёшь не с размаху, а коротким, резким движением. Вперёд и чуть вверх, под щит или в лицо. Если враг закрылся щитом, то бьёшь в ноги. Главное — это не открываться самому.

Александр взял копьё, попробовал повторить. Получалось, но неловко. Богдан терпеливо поправлял ему хватку и стойку. Через полчаса монах уже более-менее уверенно держал древко, нанося уколы в воображаемого противника.

Потом настал черёд топора. Здесь учителем вызвался Ратмир, так как он лучше всех в отряде владел этим оружием. Топор у него был не простой крестьянский колун, а боевой, с широким, тонким лезвием на длинной рукояти.

— Топор — оружие сильного, — сказал Ратмир, взвешивая его в руке. — Им не фехтуют, как мечом. Им рубят. Удар должен быть один, но такой, чтобы расколоть щит или пробить шлем. Замах нужно делать от плеча, всем телом, не только рукой. И сразу же обратно в стойку, иначе пропадёшь.

Александр попробовал и едва не выронил топор, слишком сильно замахнувшись. Ратмир рассмеялся, но без злобы, и показал, как правильно распределять вес. С ними вместе занимались и остальые и оказалось, что Мал обращался с этим оружием как бы и не получше опытных воинов.

С щитом было проще. Здесь главным было научиться держать его так, чтобы он прикрывал тело, но не мешал видеть противника. Александру показали несколько простых движений: как отбивать удар, как толкать щитом врага, как прикрывать товарища в строю.

Тренировка затянулась до сумерек, став коллективной. Так же они договорились сделать их регулярными, пусть даже и не такими длинными. Уставшие, но довольные, они развели костёр, поджарили остатки окорока и хлеба, запили водой из ручья. Александр, сидя у огня, чувствовал, как ноют мышцы, но на душе было легко. Впервые за много дней он ощущал, что делает что-то правильное, что эти люди не просто спутники, а соратники. Нечто большее.

— Отче, — тихо позвал Утред, подсаживаясь ближе. — А ты правда из Руси?

Александр помедлил с ответом.

— Да, Утред. Из Руси. Из очень далёкой Руси.

— А почему у тебя выговор странный?

— Потому что я учился у разных наставников.

Утред замотал головой.

— Я не об этом, отче. Я просто... ты не похож ни на кого, кого я встречал. Ты знаешь такие вещи, которых никто не знает. Ты дерёшься, как никто не дерётся.

Александр грустно улыбнулся.

— Я просто человек, Утред. Такой же, как ты. Просто я много видел и много учился. А теперь спи. Завтра снова в путь.

Утред послушно улёгся на плащ, укрылся попоной и вскоре засопел. Александр ещё долго сидел у костра, глядя в угасающие угли, и думал о том, как странно переплелась его судьба с судьбами этих людей.

Утром четвёртого дня, едва рассвело, они снова двинулись в путь. Дорога теперь шла через холмистую местность, петляя меж дубовых рощ и виноградников. Осень на юге, была мягче. Деревья ещё не до конца сбросили листву, и леса стояли в золоте и багрянце, словно прощаясь с уходящим теплом.

Александр, ехавший впереди, то и дело посматривал на свой арбалет. Он прихватил его ещё в Бонди, после той ночной схватки с разбойниками. С тех пор он почти не пользовался оружием, но теперь, в преддверии долгого и опасного пути, решил, что пора научиться стрелять как следует.

Он сказал спутникам, что позже догонит, отъехал чуть в сторону от дороги, где на опушке рос старый, корявый дуб, и установил на стволе импровизированную мишень. Основательный кусок коры, прибитый к дереву кинжалом. Арбалет был не из лёгких. Массивное ложе из тёмного дерева, стальная дуга, тугая тетива. Чтобы взвести его, требовалось упереть ногу в стремя и тянуть двумя руками изо всех сил. Александр, хоть и окреп за последние месяцы, каждый раз делал это с трудом.

Он прицелился, задержал дыхание и нажал на спусковой рычаг. Болт с резким свистом сорвался с ложа и вонзился в ствол на ладонь выше мишени.

— Плохо, — проворчал он себе под нос и снова принялся взводить тетиву.

Русичи, ещё не ушедшие далеко и наблюдавшие за ним, посмеивались.

— Отче, ты бы лучше копьё тренировал, — сказал Богдан. — Арбалет — оружие для трусов. Настоящий воин бьётся лицом к лицу.

— Настоящий воин бьётся так, чтобы победить, — возразил Александр, не оборачиваясь. — А арбалет — это великий уравнитель. С ним и крестьянин может уложить рыцаря в полном доспехе. Не зря папа римский хотел запретить его против христиан.

— Папа хотел запретить арбалет? — удивился Утред.

— Да, на Втором Латеранском... — Александр осёкся. Второй Латеранский собор будет только через полвека. — В общем, хотел. Но это другая история. Смотрите лучше.

Он снова прицелился, на этот раз тщательнее, и выстрелил. Болт вонзился в край мишени.

— Уже лучше, — удовлетворённо кивнул он. — Ещё немного практики, и я смогу попадать белке в глаз.

Он тренировался ещё с полчаса, пока не почувствовал, что руки начинают дрожать от усталости. Последний выстрел лёг почти в центр мишени. Александр удовлетворённо кивнул, разрядил арбалет и повесил его обратно на седло.

Дорога теперь шла под гору, и вскоре впереди, в широкой долине, окружённой грядой невысоких гор, показался город. Клермон.

Он лежал на холме, опоясанный старой, местами обветшалой, но всё ещё крепкой каменной стеной. Над нею возвышались башни с крышами, и шпили церквей, среди которых выделялся массивный собор в суровом романском стиле. Вокруг города, насколько хватало глаз, раскинулся огромный лагерь. Тысячи шатров и палаток, костры, дымы, снующие люди, ржание лошадей, мычание скота. Такого скопления народа Александр не видел даже под Парижем.

— Ого, — выдохнул Утред. — Это всё паломники?

— Тут много разных, — неопределённо сказал Александр. — Весь христианский мир съехался сюда. Папа Урбан уже здесь, он прибыл ещё в августе и ждёт начала собора, приглашая на него всех.

Они въехали в город через южные ворота, над которыми возвышалась круглая башня с бойницами. Стража, измученная наплывом приезжих, лишь мельком глянула на них и махнула рукой, что б не задерживали. Внутри город оказался тесным, шумным и невероятно пёстрым. Узкие улочки, мощённые грубым булыжником, были запружены народом. Здесь смешались все языки и наречия христианского мира: франкский, провансальский, немецкий, лотарингский, фламандский, датский, итальянский. Мелькали рясы монахов-бенедиктинцев, чёрные сутаны клюнийцев, одеяния камальдулов* монашеские ордена. Рыцари в кольчугах и сюрко с гербами проталкивались сквозь толпу, задевая простолюдинов ножнами мечей. Торговцы зазывали покупателей, расхваливая свой товар — от святых реликвий до жареных колбасок. Где-то звонили колокола, где-то пели псалмы, где-то спорили до хрипоты о ценах на постой.