Крестовый поход 2. Поход бедняков.

Богдан кивнул, удовлетворившись ответом. Русичи вообще были не слишком любопытны к прошлому своих спутников. Главное для них было — что человек надёжен в бою и не предаст. А Александр это уже доказал.

К концу четвёртого дня пути впереди показались башни и стены Тура. Город, расположенный на южном берегу Луары, встретил путников величественным звоном колоколов и шумом большого торга. Тур был одним из главных религиозных центров Франции, уступая в этом, пожалуй, лишь Реймсу и самому Парижу. Здесь, в знаменитой базилике Святого Мартина, покоились мощи одного из самых почитаемых святых Западной Европы — Мартина Турского, римского воина, ставшего епископом и прославившегося своим милосердием. Тысячи паломников со всех концов христианского мира стекались сюда, чтобы поклониться святыне. Забавно, что жители Тура когда-то просто выкрали тело Святого из располагавшегося неподалёку Канде, а теперь извлекали выгоду для города из тела почившего. Впрочем, ни святости мощей, ни набожности самих жителей это не уменьшало.

Город был обнесён старой, но всё ещё крепкой каменной стеной, построенной ещё при Каролингах. Над стеной возвышались квадратные башни с островерхими крышами, крытыми красной черепицей. Ворота, через которые въехал отряд Александра, были украшены полустёртыми барельефами, изображавшими сцены из жизни святого Мартина: как он, будучи ещё воином, разрезал свой плащ мечом и отдал половину замёрзшему нищему; как он отказался от военной службы, чтобы посвятить себя Богу; как он изгонял бесов и исцелял больных.

Улицы Тура, в отличие от хаотичного правобережного Парижа, были более прямыми и широкими. Многие из них были вымощены грубым булыжником, а вдоль домов тянулись деревянные галереи на столбах чем-то похожие на аварийные дорожки во время ремонтов из будущего. Они надёжно защищали прохожих от солнца, дождя и помоев. Между ними были широки улицы, где разъезжалось пара повозок. Дома здесь были в основном каменные в нижних этажах и деревянные в верхних, с высокими островерхими крышами, крытыми тёмной дранкой или красной черепицей. Город производил впечатление зажиточного и ухоженного. Сады и виноградники подступали почти к самым стенам, а за рекой, на северном берегу, виднелись зелёные холмы, усеянные виллами знати и небольшими монастырями.

Александр снял для своего отряда комнаты на постоялом дворе «Красный петух», расположенном неподалёку от базилики Святого Мартина. Хозяин, толстый и добродушный туренец с седыми усами и вечно подмигивающим левым глазом, узнав, что они направляются в Клермон на собор, проникся уважением и даже сделал небольшую скидку. Хотя Александр подозревал, что скидка была сделана с суммы, вдвое превышающей обычную цену, ведь других свободных мест для жилья в городе не было. Комнаты были маленькие, но чистые, с деревянными кроватями, набитыми свежей соломой, и небольшими очагами для обогрева. Путники разместились, распаковали вещи, поужинали сытной похлёбкой с бобами и копчёной свининой и, несмотря на усталость, решили не откладывать посещение главной святыни города.

Базилика Святого Мартина поражала воображение. Это было огромное каменное здание в суровом романском стиле, с массивными стенами, узкими окнами-бойницами, полукруглыми арками и высокой колокольней, увенчанной каменным крестом. Внутри царил таинственный полумрак, рассеиваемый лишь мерцанием сотен свечей и тусклым светом, проникавшим сквозь цветные витражи. Паломники со всей Европы благоговейно прикладывались к серебряной раке с мощами святого Мартина, стоявшей в крипте под главным алтарём. Воздух был густым от запаха горелых свечей.

Александр и его спутники протиснулись с постоянно циркулировавшей к входу и выходу толпой, преклонили колени перед ракой и помолились. Александр молился за Элезара, за успех их предприятия, за всех своих спутников. Он просил у святого Мартина, который сам был воином, защиты в предстоящем опасном пути. Утред, стоявший рядом, крестился с таким искренним усердием и шептал молитвы о некоем Роббере, что у Александра сжалось сердце. Русичи клали земные поклоны, что вызывало удивлённые взгляды местных, но никто им не препятствовал. В базилике привыкли к паломникам из самых разных земель.

После молитвы Александр разговорился с одним из каноников, служивших при базилике, сухоньким старичком с живыми, умными глазами и седой бородкой клинышком. И тот охотно поделился новостями.

— Да, сын мой, весь христианский мир пришёл в движение, — говорил он, понизив голос и оглядываясь по сторонам. — Пётр Пустынник, говорят движется на юг, через Аквитанию, к Клермону. За ним идут тысячи и тысячи — мужчины, женщины, даже дети с грудными младенцами. Все они хотят в Иерусалим. Говорят, сам Папа Урбан прибудет в Клермон к празднику Всех Святых и скажет великую речь. Он призовёт всех верных к освобождению Гроба Господня. Многие наши прихожане уже собираются в путь. Даже я, старик, и то подумываю, не тряхнуть ли стариной. — Он усмехнулся, но в его глазах мелькнула искра подлинного воодушевления.

— А что слышно о рыцарях, которые с Петром? — осторожно спросил Александр. — Нет ли среди них одного юноши, по имени Элезар? Он из датских земель, светловолосый, с голубыми глазами, лет семнадцати.

— О, сын мой, кто же упомнит всех? — развёл руками каноник. — С Петром идут сотни рыцарей, и с каждым днём их становится всё больше. Говорят, к нему присоединился и некий Готье, по прозвищу Нищий, хотя он вовсе не нищ, а довольно состоятельный сеньор. Есть и немцы, и лотарингцы, и фламандцы, и аквитанцы. Имена многих мне неведомы. Но если твой друг с Петром, то он в доброй компании. Пётр, как всем известно святой жизни человек. Храни его Господь!

Александр поблагодарил каноника и, выйдя из базилики, погрузился в раздумья. Если Элезар добрался до Петра, а это скорее всего так, то он где-то на пути в Аквитанию. Это успокаивало, но лишь отчасти. Он помнил из учебников истории, что народный крестовый поход под предводительством Готье Нищего, а теперь, как он вспомнил, и Петра Пустынника закончится трагически. Плохо организованные, недисциплинированные толпы крестьян и бедных рыцарей будут почти полностью истреблены сарацинами, ещё не дойдя до Иерусалима. Александр не знал точных дат и подробностей, но общая картина вырисовывалась мрачная. Если Элезар останется с Петром, его жизнь будет в огромной опасности. А был ли Пётр Пустынник в Клермоне или сразу отправился в Иерусалим – Александр не знал или не помнил. Но всё же надеялся, что Клермон тот не минует. Однако и беспокойство за друга не отпускало.

Вечером они собрались в общей зале «Красного петуха», где было шумно и дымно. За длинными столами сидели купцы, паломники, рыцари, монахи. Все они обсуждали одно и то же — грядущий собор в Клермоне и поход на Иерусалим. Александр заказал для своих спутников жареную речную рыбу, хлеб, сыр и по кружке местного красного вина, славящегося на всю округу. Сам он ел мало, больше слушал разговоры и наблюдал за Утредом. Юноша, казалось, был полностью поглощён атмосферой всеобщего воодушевления. Его глаза горели, он жадно ловил каждое слово о подвигах и сражениях, о богатствах Востока и славе, ожидающей воинов Христовых. Александр вспомнил себя в его возрасте. Такое же горячее сердце, жажда приключений, вера в высокие идеалы. А потом вспомнил, к каким сомнениям и событиям его это привело. И ему стало страшно за мальчика. Он положил руку на плечо Утреда и тихо сказал:

— Утред, послушай меня. То, что нас ждёт впереди — это не рыцарский роман. Это будет тяжело, грязно, страшно, опасно и тошнотворно. Многие из тех, кто сейчас с восторгом говорит о походе, никогда не вернутся домой. Ты должен быть готов к этому. И ты должен помнить, что твоя жизнь — это не только твоя жизнь. Ты нужен Господу. Ты нужен мне и Элезару. Мы — твоя семья теперь. Не бросайся бездумно в опасность. Обещай мне это.

Утред посмотрел на него своими огромными, чистыми глазами и серьёзно кивнул.

— Я понимаю, Александр. И я обещаю. Я не подведу тебя.

Монах облегчённо вздохнул. В этот момент он чувствовал себя не просто спутником или наставником, а почти отцом. И это странное, новое для него чувство наполняло его душу теплом и одновременно огромной ответственностью.

Поздно ночью, когда все уже улеглись спать, Александр вышел во двор постоялого двора. Небо было ясным, усеяно звёздами и млечный путь протянулся куда-то в неведомую даль. Холодный октябрьский ветер пробирал до костей. Он посмотрел на юг, в сторону Клермона, где через несколько недель должна была решиться судьба всего христианского мира. И где, возможно, он снова встретит своего названного брата. Он перекрестился и прошептал:

— Господи, дай мне сил. Не оставь меня.

На следующее утро, едва рассвело, отряд Александра снова двинулся в путь. Впереди лежали Шатору, Молюсон и, наконец, Клермон — город, где вершилась история.

Глава 4 Аквитания

Элезар покинул Париж глухой ночью, когда даже собаки забились в щели от пронизывающего октябрьского ветра. Он гнал коня рысью по разбитой дороге, рискуя сломать ему ноги, не разбирая пути, подчиняясь лишь стремлению оказаться как можно дальше от города, где рухнули все его надежды. Только когда предрассветная мгла начала сереть, а восточный край неба окрасился бледной полосой зари, он позволил коню перейти на шаг и впервые за долгие часы огляделся.

Дорога вилась меж голых, окутанных туманом полей. Кое-где чернели остовы ореховых деревьев да мокрые кусты терновника. Впереди, насколько хватало глаз, не было ни души. Элезар натянул поводья, остановил коня и прислушался. Тишина стояла такая, что звон в ушах казался оглушительным.

Он остался один. Совершенно один. Александр, его названный брат, остался в Париже с письмом епископа. Русичи — поклявшиеся в верностии, немногословные, но доверившиеся ему люди – им брошены. Утред, мальчик, которого он едва знал, которого был немногим старше, но на которого он смотрел, как на младшего братика служит в ненавистном ему месте. Жанна... При мысли о ней сердце сжалось так, что перехватило дыхание. Её лицо, освещённое утренним солнцем, её голос, её нежные руки… Всё это теперь в прошлом, в другой жизни. Он сам, своими руками, отрезал себя от всего, что было ему дорого.

«Но разве у меня был выбор? — с горечью подумал он, трогая коня. — Остаться там, видеть её, знать, что она принадлежит другому, и делать вид, что ничего не происходит? Нет, это было бы ложью. Лучше уж так. Лучше уйти. Я не бегу. Я иду вперёд!».

Он вспомнил слова Бодуэна, сказанные на турнире: «Мы волки, а не овцы. И нас такими создал Господь». Волк. Да, он волк. Волк не просит милостыни у королей и не плачет у запертых дверей. Волк уходит в лес, чтобы стать сильнее. И он вернётся. Вернётся из Святой Земли героем, покрытым славой, с богатой добычей и тогда сам король не посмеет ему отказать. Или же он падёт в бою с сарацинами, и тогда все муки окончатся разом.

Эта мысль принесла горькое успокоение. Элезар выпрямился в седле, поправил перевязь с мечом и пустил коня бодрой рысью. Впереди лежала Аквитания. Впереди был Пётр Пустынник. Тот человек, который одним словом заставлял тысячи людей бросать дома и семьи. Человек, в чьих глазах Элезар видел отблеск неземного огня. Если кто и мог указать ему новый путь, то только он.

День прошёл в монотонной скачке. Элезар останавливался лишь несколько раз, что бы дать коню передохнуть и перекусить самому. Но он гнал не жалея, а к вечеру первого дня достиг небольшой деревушки, название которой даже не спросил. Там он переночевал на сеновале у одинокой вдовы, заплатив ей медяк за кружку тёплого козьего молока, овощи, густую куриную похлёбку и место под крышей. На расспросы отвечал односложно, и вдова, видя его мрачное, осунувшееся лицо, не докучала.

На второй день погода испортилась окончательно. С северо-запада натянуло тяжёлые, свинцовые тучи, зарядил мелкий, нудный дождь. Дорога превратилась в месиво из грязи и конского навоза. Конь то и дело оступался, фыркал и недовольно мотал головой. Элезар, промокший до нитки, продрогший, но упрямо гнал вперёд. Он почти не замечал неудобств. Внутренняя боль заглушала всё остальное.

К исходу второго дня, когда уже начало смеркаться, впереди показались огни постоялого двора. Это было одинокое строение на перекрёстке дорог. Большой, почти квадратный дом из массивных брёвен. Откуда-то из-под крыши валил густой дым, обещая тепло и горячую пищу. Элезар решил остановиться здесь на ночлег.

Он въехал во двор, спешился и, бросив поводья подбежавшему мальчишке-конюху, направился к двери. И тут услышал знакомый, визгливый голос, доносившийся изнутри:

— ...и тогда я говорю ему: «Сын мой, если ты хочешь спасти свою душу, брось эту греховную жизнь и ступай в Иерусалим!» А он мне: «Да кто ты такой, чтобы указывать мне?». И замахнулся на меня палкой! Но Господь не оставил своего слугу. Палка переломилась в его руке, хотя он и успел меня огреть по хребтине, холера его задери. А сам он пал на колени и взмолился о прощении! Вот какова сила истинной веры! Хоть и пришлось ему врезать под дых, для того, чтобы вразумился, богохульник.

Элезар невольно усмехнулся и толкнул дверь.

Внутри, в полумраке общего зала, освещённого лишь очагом да парой масляных ламп, за грубо сколоченным столом сидел Аглаек. Перед ним стояла объёмистая кружка с чем-то, явно не водой, а вокруг, разинув рты, сидели трое крестьян и один заезжий торговец с испуганным лицом. Аглаек, раскрасневшийся, с блестящими глазами, активно жестикулировал, расплёскивая содержимое кружки.

— Аглаек! — окликнул его с порога Элезар, стягивая мокрый плащ.

Проповедник осёкся на полуслове, повернулся и, узнав вошедшего, расплылся в широчайшей улыбке.

— Элезар! Мальчик мой! Какими судьбами?! — Он вскочил, едва не опрокинув стол, и бросился к юноше, заключив его в объятия. От него разило луком, дешёвым вином и дорожной пылью, но Элезар, к собственному удивлению, был искренне рад этой встрече.

— Я... я решил догнать тебя, — сказал он, освобождаясь от рук проповедника. — И найти Петра Пустынника.

Аглаек отстранился, внимательно вгляделся в лицо юноши и, видимо, всё поняв без слов, лишь сочувственно покачал головой.

— Эх, юность, юность... — вздохнул он. — Ну, садись, садись, рассказывай. Эй, хозяин! Ещё кружку того пойла, что вы зовёте вином и горячей похлёбки моему другу! Он, видать, продрог до костей.

Элезар сел за стол, с благодарностью принял из рук Аглаека кружку с подогретым вином и сделал большой глоток. Тепло растеклось по телу, прогоняя озноб. Он не стал вдаваться в подробности, лишь коротко рассказал, что сватовство не удалось, граф отказал, а король лишь подтвердил отказ. Аглаек слушал, кивая, и на удивление не перебивал. Когда юноша закончил, проповедник накрыл его руку своей шершавой и тёплой ладонью.

— Не кручинься, сынок, — сказал он неожиданно мягко. — Видать, не судьба. Но Господь никогда не закрывает одну дверь, не открыв следующую. Ты правильно сделал, что уехал. Здесь, на дороге, среди простых людей, ищущих спасения, твоё место. Пётр будет рад тебе. Он спрашивал о тебе, знаешь ли.

— Правда? — удивился Элезар.

— Истинная правда. Говорил: «Где тот юный северянин, что так храбро бился на ристалище?» — Аглаек лукаво подмигнул. — Ну, может и не совсем так, конечно, но что-то в этом роде. Он запоминает всех, кто проявляет истинное рвение к вере.

Они проговорили допоздна. Аглаек рассказал, что Пётр сейчас находится где-то между Ангулемом и Лиможем, в небольшом селении, название которого он не запомнил, но знает, как найти. Что с ним уже сотни рыцарей и тысячи простого люда. Что к нему присоединился некий Готье, по прозвищу Нищий. Это человек удивительной судьбы и невероятной харизмы, который собрал вокруг себя целую армию из бедноты.

— Готье Нищий? — переспросил Элезар. — Почему Нищий, если он, как ты говоришь, собрал армию?

— О! Это, мой юный друг, долгая история, — ухмыльнулся Аглаек. — Сам увидишь и поймёшь. Но поверь, этот человек стоит того, чтобы с ним познакомиться. Он не таков, как Пётр. Пётр — тот святой, от земли оторван и с Богом говорит. Готье же, он от земли, от сохи, от голода и нужды. И его слово для простого люда порой значит даже больше, чем проповеди Петра.

На следующее утро они выехали вместе. Аглаек, как выяснилось, передвигался на старой, но крепкой лошадёнке, купленной им у какого-то крестьянина за бесценок. На вопрос, где он даже на такую взял денег, тот лишь ворчал что-то о том, что Господь даёт. «Неужели украл?» — зародилась крамольная мысль у Элезара. Проповедник, хоть и выглядел нелепо в своей потрёпанной рясе поверх кожаных штанов, сидел в седле довольно уверенно и даже пытался подгонять свою клячу, которая, впрочем, не обращала на его понукания никакого внимания.

Дорога на юг становилась всё оживлённее. Им то и дело встречались группы паломников. Пеших, с котомками за плечами, а кто и на телегах, нагруженных скарбом и детишками. Все они, как заворожённые, повторяли одно и то же: «В Клермон! В Клермон, на Собор! Папа Урбан будет говорить! Освободим Гроб Господень!» Лица у людей были просветлённые, глаза горели надеждой. Элезар, глядя на них, чувствовал, как и его собственное сердце начинает биться чаще.

Через несколько дней, миновав Пуатье, место, где решилась судьба Европы, место, где Карл Мартелл навсегда остановил экспансию арабов в Европе, они въехали в пределы Аквитании. Здесь ландшафт изменился: пологие холмы, покрытые виноградниками, сменялись густыми дубовыми лесами, а воздух стал мягче и теплее, несмотря на позднюю осень. Дорога петляла меж полей и лесов, и на одном из поворотов перед ними внезапно открылось зрелище, от которого у Элезара захватило дух.

В широкой долине, у подножия холма, на котором стояла небольшая деревушка с церковью, раскинулся огромный лагерь. Сотни и сотни, а может тысячи шатров и палаток, от грубых, сшитых из мешковины, до богатых, украшенных вымпелами и гербами. Повсюду горели костры, вился дымок, сновали люди, ржали лошади, мычала скотина, которую гнали с собой паломники. Над лагерем, на высокой повозке, стоял высоченный крест, укреплённый со всех сторон. Там же в центре всего этого людского муравейника, стоял человек в грубой монашеской рясе и что-то громко вещал, простирая руки к небу. Вокруг него, затаив дыхание, собралась многотысячная толпа.

— Вот мы и на месте, — тихо сказал Аглаек, и в его голосе впервые не было обычной насмешки. —Пётр.

Они спешились, привязали коней у крайней палатки, где какой-то хмурый рыцарь в потёртой кольчуге за небольшую плату согласился присмотреть за животными, и стали пробираться сквозь толпу. Элезар жадно всматривался в лица людей. Здесь были все: знатные рыцари в дорогих доспехах и простые крестьяне в домотканых рубахах, монахи с выбритыми тонзурами и бродячие проповедники с дикими глазами, ремесленники с инструментами за плечами и женщины с детьми на руках. Все они, как заворожённые, слушали Петра.

Проповедник говорил о страданиях христиан в Святой Земле, о поругании святынь, о том, что сам Господь призывает своих верных чад освободить Гроб Его. Голос его, то громовой, то падающий до шёпота, проникал в самую душу. Руки его то взмывали ввысь, то простирались к людям. Элезар, сам не замечая того, стал пробираться всё ближе и ближе, пока не оказался в первых рядах. Он смотрел на Петра и видел не просто человека, а живого святого. Вдохновенное, измождённое постом лицо, горящие неземным огнём глаза, руки, воздетые к небу, словно он беседовал с Богом или освящал Причастие. И каждое его слово падало на израненную душу Элезара, как целительный бальзам.

«Оставьте всё, — гремел Пётр, — и следуйте за Христом! Не думайте о земном, ибо земное тленно! Богатство, слава, любовь —это всё это прах и суета! Лишь одно нетленно — служение Господу! Возьмите крест свой и ступайте в Иерусалим, и там, у Гроба Господня, обретёте вы прощение всех грехов и жизнь вечную!»

Элезар почувствовал, как по щекам его текут слёзы. Он не стыдился их. В этот миг он забыл и о Жанне, и о своей боли, и о гордыне. Он чувствовал лишь одно, что он стоит на пороге великого свершения, что сама его жизнь, такая ничтожная и разбитая, может обрести смысл в служении этой великой цели. Он, как и тысячи людей вокруг, был готов прямо сейчас, немедля, бросить всё и идти за Петром хоть на край света.

Когда проповедь закончилась, и толпа, возбуждённо гудя, стала расходиться, Элезар всё ещё стоял, не в силах пошевелиться. Аглаек тронул его за плечо.

— Ну как тебе? — спросил он.

— Это... это не человек, — прошептал Элезар. — Это святой.

Аглаек ничего не ответил, лишь как-то странно и понимающе хмыкнул.

Они двинулись к центру лагеря, где, по словам Аглаека, располагались шатры приближённых Петра. По дороге им встретился Бодуэн. Здоровяк-фландрец, облачённый в полный доспех, с неизменным длинным мечом на поясе, шагал куда-то с озабоченным видом. Увидев Элезара, он просиял и, растолкав пару зевак, заключил юношу в свои медвежьи объятия.

— Малыш! Живой! — взревел он. — А я уж думал, ты там, в Париже, совсем разважничался и забыл о нас!

— Рад тебя видеть, Бодуэн, — улыбнулся Элезар, чувствуя, как от могучего рукопожатия хрустят кости. — Как ты? Что здесь?

— Да сам видишь, — фландрец обвёл рукой лагерь. — С каждым днём всё больше и больше народу. Пётр теперь настолько важная птица, что не подступишься. Мы, старые его спутники, уже и не нужны ему стали. Вон, видишь? — Он кивнул в сторону большого шатра, украшенного штандартами с крестами. — Там теперь заправляют всякие графы да бароны. Покрупнее нас с тобой. А мы так, на подхвате.

В его голосе звучала обида, но Элезар пропустил её мимо ушей. Его мысли всё ещё были заняты проповедью Петра.

— А кто такой Готье Нищий? — спросил он.

Бодуэн сплюнул на землю.

— Этого добра тут тоже хватает. Явился неделю назад со своей оравой голодранцев. Говорят, он из рыцарей, но всё своё состояние роздал бедным и пошёл проповедовать. Теперь вокруг него целая армия нищих и бродяг. Пётр его принял, они даже о чём-то совещались. Но мне этот Готье не по нутру. Хотя толпа от него без ума.

— Почему? — заинтересовался Элезар.

— А ты сам посмотри, — Бодуэн махнул рукой в сторону. — Вон он, красуется.

Элезар обернулся и увидел в нескольких десятках шагов группу людей, окруживших высокого, худого мужчину в простой, но чистой одежде. У него было бледное, аскетичное лицо с глубоко посаженными, пронзительными глазами и длинная, совершенно седая борода, хотя на вид ему было не больше сорока. Он что-то говорил окружавшим его людям, и те слушали, затаив дыхание. В его манере не было той исступлённой экзальтации, что у Петра. Готье говорил спокойно, почти буднично, но каждое его слово, казалось, било прямо в цель.

— Подойдём, — сказал Элезар, и, не дожидаясь ответа, двинулся к группе.

— ...вы все, кто гнёт спину на полях, кто не видит света от голода и нужды, — говорил Готье, и его голос, негромкий, но удивительно чистый, разносился далеко вокруг. — Вам обещают царствие небесное за покорность и терпение. Но я говорю вам: Господь не хочет, чтобы его дети жили в грязи и унижении! Он дал нам землю наполненную богатствами, и эта земля на Востоке, где язычники унижают ваших единоверцев и захватили их земли, обокрали и обобрали паломников! Идите и возьмите своё! Не для того, чтобы обогатить господ, а для себя! Для своих детей! Господь уравняет всех перед лицем своим, и там, в Святой Земле, вы станете свободными!

Толпа вокруг него взревела одобрительно. Люди, в основном бедно одетые крестьяне, плакали, смеялись, тянули к нему руки. Готье смотрел на них с печальной, всепонимающей улыбкой, и Элезар вдруг понял, почему его прозвали Нищим. Он сам был нищ, как и они, и они чувствовали в нём своего.

Элезар протиснулся вперёд и, когда Готье на мгновение остался один, представился. Тот окинул юношу цепким, оценивающим взглядом и вдруг улыбнулся открыто, почти по-детски.

— Элезар из Хайтабю? — переспросил он. — Я слышал о тебе от Петра. Говорят, ты храбрый воин. И, как я погляжу, с чистым сердцем. Что ж, добро пожаловать в наше святое воинство. – причём последнее Готье произнёс без иронии.

— Благодарю, господин, — поклонился Элезар.

— Не господин, — поправил его Готье. — Просто Готье. Мы все здесь равны перед Богом. Или станем равны, когда дойдём до цели. — Он подмигнул и, хлопнув юношу по плечу, отошёл к своим последователям.