Крестовый поход 2. Поход бедняков.

Рядом с троном, чуть позади, стоял наследный принц Людовик, прозванный в народе Толстым — совсем ещё молодой человек с непримечательной, даже несколько грубоватой внешностью, но с очень цепким, оценивающим взглядом. Он недавно в очередной раз прибыл к отцу из Вексена и пытался участвовать в управлении королевством, и придворные шептались, что именно он, а не его отец, скоро станет истинным правителем Франции. Впрочем, это скорее были разговоры от нелюбви к отцу. Ещё совсем юный Людовик ничем такого доверия не заслужил, а Филипп хоть и вёл бесконечную борьбу с баронами, но делал это твёрдо и самостоятельно.

Чуть поодаль, скрестив руки на груди и с откровенной скукой на лице, стоял высокий, надменный вельможа в роскошном плаще, подбитом мехом куницы. Его холёное, гладко выбритое лицо с тонкими, поджатыми губами выражало крайнее презрение ко всему окружающему. Элезар сразу, каким-то внутренним чутьём, понял, что это и есть тот самый «влиятельный вельможа», господин де Монфор, которому граф де Эспине обещал в жёны Жанну.

Элезар преклонил колено перед троном и склонил голову.

— Встань, — проскрипел король. Голос его был неожиданно высоким и резким. — Говори, зачем просил аудиенции. Времени у меня мало.

— Ваше Величество, — начал Элезар, стараясь, чтобы голос звучал ровно и почтительно, но достаточно твёрдо. — Меня зовут Элезар, я воин из свиты благочестивого Петра Пустынника, направляющегося по благословению папы Урбана с проповедью святого паломничества. Я прибыл в Париж, чтобы просить вашей справедливости и заступничества. Я полюбил благородную девицу Жанну де Эспине, дочь графа Робера. Она отвечает мне взаимностью. Я просил её руки у её отца, но он отказал мне, сказав, что она уже обещана другому. Я прошу вас, Ваше Величество, как верховного сюзерена и отца всех ваших подданных, рассудить нас. Я готов доказать своё право на неё в честном поединке с любым, кого вы назначите. Я готов служить вам верой и правдой до конца своих дней, если вы окажете мне эту милость.

В зале повисла напряжённая тишина. Слышно было только, как потрескивают факелы в железных кольцах. Вельможа де Монфор, стоявший поодаль, коротко хмыкнул и презрительно скривил губы. Принц Людовик смотрел на Элезара с холодным любопытством, словно на забавного зверька. Король пожевал губами, а затем заговорил:

— Граф Робер де Эспине — мой верный вассал, и я не вправе вмешиваться в его семейные дела без самой веской на то причины. Ты, юноша, хоть и храбр, и служишь, как я слышал, богоугодному делу, но ты безроден. У тебя нет ни земель, ни титула, ни богатства. Что ты можешь предложить дочери графа, кроме своей… любви? — в его устах это слово прозвучало почти как ругательство. — Любовь, увы, не кормит и не защищает замков от врагов. Брак Жанны де Эспине с господином Гуго де Монфором, моим верным советником, — король небрежно кивнул в сторону вельможи, — дело уже решённое. Этот союз выгоден короне. Я не стану его разрывать ради прихоти безвестного юноши, пусть даже и храброго. Ступай. И впредь не утруждай меня подобными просьбами. Твоё место — на поле боя, а не в дворцовых интригах.

Элезар стоял, словно поражённый молнией в самое сердце. Он ожидал чего угодно — трудных переговоров, необходимости доказывать свою доблесть, может быть, даже назначения поединка. Но не такого прямого, унизительного отказа от самого короля. Для него, выросшего в суровых северных краях, где слово конунга или ярла было высшим законом, отказ верховного сюзерена означал полное и окончательное крушение всех надежд.

Принц Людовик смотрел на него с едва заметной усмешкой. Де Монфор — с откровенным торжеством. Король уже потерял к нему интерес и махнул рукой, подзывая управляющего.

— Ваше Величество… — начал было Элезар, делая шаг вперёд.

— Аудиенция окончена! — резко бросил приведший его к королю старик, и двое гвардейцев, стоявших у дверей, выступили вперёд, давая понять, что юноше пора уходить.

Элезар, сгорая от стыда и унижения, поклонился, хотя это больше походило на судорожный кивок, и, не чуя под собой ног, вышел из зала. Он не помнил, как покинул дворец, как перешёл мост и оказался на правом берегу Сены. В его душе царила звенящая пустота. Последняя надежда рухнула. Король, тот самый король, который одним своим словом мог изменить его судьбу, просто отмахнулся от него, как от назойливой мухи. Для него, Филиппа Капетинга, он был никем. Пустым местом. Пылью под ногами.

Он долго брёл по улицам, сам не зная куда, пока не оказался у стен аббатства Сен-Жермен-де-Пре. Здесь, в тени древних камней, под сенью старой колокольни, он опустился на мокрую от недавнего дождя землю и закрыл лицо руками. Ему казалось, что весь мир ополчился против него. Александр, его названный брат, призывал смириться и принять волю Божью. Граф де Эспине — отказал. Король — унизил и растоптал его последнюю надежду. Что ему оставалось? Вернуться в дом графа, возможно всё же увидеть Жанну, услышать её голос — и знать, что она принадлежит другому, что скоро станет женой этого надменного де Монфора? Нет, это было выше его сил. Это была пытка, которую он не смог бы вынести.

И тут в его памяти, словно спасительный луч света во тьме, всплыл образ Петра Пустынника о котором он только что говорил. Его горящие, полные неземного огня глаза, его вдохновенные речи, его призыв оставить всё мирское, взять крест и последовать за Христом, освобождать Святую Землю от неверных. Петру не нужны были титулы и богатства. Он принимал всех — и знатных рыцарей, и нищих крестьян, и бывших разбойников, и безродных бродяг. Он видел в каждом воина Господа, чья ценность измеряется не размером кошелька или древностью рода, а силой веры и готовностью пролить кровь за святое дело.

Элезар вспомнил, с каким восторгом он слушал проповеди Петра, как загоралось его сердце, как он чувствовал себя частью чего-то огромного, великого, божественного. Он вспомнил слова Бодуэна: «Мы волки, а не овцы. И нас такими создал Господь». Там, в войске Петра, он был волком. Здесь, в Париже, он пытался стать овцой, просящей милости у сильных мира сего. И его отшвырнули прочь.

Решение пришло мгновенно, словно озарение. Он бросит всё. Он уедет из этого проклятого города, где ему нет места. Он догонит Петра Пустынника и присоединится к его святому воинству. Он пойдёт в Иерусалим не ради клятвы, данной умирающему отцу, не ради Александра, не ради спасения души. Он пойдёт ради себя самого. Ради того, чтобы забыться в битвах и лишениях, чтобы обрести новую цель, чтобы его жизнь, разбитая вдребезги, снова обрела хоть какой-то смысл. А Жанна… что ж, быть может, вернувшись из похода героем, покрытым славой и, чем чёрт не шутит, богатой добычей, он сможет потребовать её у судьбы. Или же падёт в бою с сарацинами, и тогда все его муки окончатся разом.

Он поднялся с земли, отряхнул плащ и быстрым, решительным шагом направился обратно к замку графа де Эспине. На этот раз он знал, что делать.

В замок он вошёл уже затемно. Ни с кем не заговаривая, он поднялся в свою комнату, зажёг свечи и начал собираться. Взял только самое необходимое: оружие, кольчугу, шлем, запасную одежду, кошель с остатками серебра, огниво, бурдюк для воды и некоторые другие дорожные мелочи. Всё это он увязал в большой дорожный мешок. Затем сел за небольшой столик и, при тусклом свете лампы, написал письмо Александру. Рука его дрожала, но слова ложились на пергамент твёрдо и чётко:

«Брат мой Александр.

Прости меня за мою горячность и за те жестокие слова, что я сказал тебе в гневе. Ты был прав, и я это понимаю. Но принять твою правду я не в силах. Моя душа не может смириться с тем, что судьба отнимает у меня последнюю надежду на счастье. Я не могу здесь больше оставаться. Каждый взгляд, каждый звук в этом доме причиняет мне невыносимую боль. И не только в доме, но и во всём городе, не принявшем меня.

Я уезжаю из Парижа. Я последую за Петром Пустынником в Аквитанию, а оттуда, если будет на то воля Господа, и в Иерусалим. Я знаю, что нарушаю нашу клятву идти вместе, но сейчас наши пути должны разойтись. Ты — мой названный брат, и я люблю тебя, как брата. Никакие ссоры и расстояния этого не изменят.

Прошу тебя: отправляйся в Клермон на Собор. Передай папе Урбану письмо епископа Сигварда, которое я тебе оставляю. Оно в тубусе, на сундуке. Быть может, я ещё сумею добраться до Клермона, и мы встретимся там. Если же нет — знай, что я буду молиться за тебя у Гроба Господня. И ты молись за меня, грешного.

Прощай. Твой брат Элезар».

Он вложил письмо в кожаный тубус с печатью епископа, который оставил на самом видном месте — на крышке сундука, рядом с свечой. Перекрестился на маленький образ Богородицы, висевший в углу, и, не оглядываясь, вышел из комнаты.

Было уже далеко за полночь. Дом спал. Лишь где-то в дальнем конце коридора слышался монотонный храп стражи. Элезар бесшумно спустился по лестнице, прошёл через пустой зал и вышел во внутренний двор. Холодный октябрьский ветер ударил в лицо, но юноша даже не поёжился. Он направился к конюшне.

В конюшне было тепло и пахло сеном и лошадиным потом. Его верный конь узнал хозяина и тихонько заржал. Элезар погладил его по морде, прошептал несколько ласковых слов на датском, быстро оседлал, приторочил к седлу мешок с пожитками и вывел коня за ворота. Заспанный привратник, старый одноногий ветеран, попытался было что-то спросить, но Элезар сунул ему в руку мелкую монету и приложил палец к губам. Ветеран понимающе кивнул и, шамкая беззубым ртом, отворил воротину.

Элезар вскочил в седло, в последний раз оглянулся на тёмные окна замка и, пришпорив коня, растворился в ночной тьме парижских улиц. Копыта звонко зацокали по булыжной мостовой, эхо заметалось между спящими домами, и вскоре всё стихло. Лишь одинокий всадник мчался сквозь ночь, прочь от разбитых надежд.

Он покидал Париж через восточные ворота, те самые, через которые несколько дней назад ушёл Аглаек. Стражники, кутавшиеся в плащи у догорающего костра, лениво окликнули его, но, увидев, что всадник один и явно не купец, не стали задерживать. Элезар выехал за городские стены и, оказавшись на открытой дороге, пустил коня рысью. Впереди лежала Аквитания, а за ними — бесконечный, манящий и пугающий путь в Святую Землю. Он не знал, что ждёт его впереди, и не хотел знать. Главное — он снова чувствовал ветер свободы в лицо и биение жизни в груди

Глава 3 Париж.

Александр привык за последние месяцы просыпаться с первыми лучами солнца. В доме при маленькой часовеньке, где он служил и жил, утро начиналось с молитвы и раздачи похлёбки нищим. Но сегодня распорядок дня поменялся. Едва открыв глаза, ещё лёжа на жёстком ложе в своей крошечной келье, он почувствовал тупую, ноющую боль в груди. Эта боль не отпускала его уже три дня, с момента ссоры с Элезаром. «Я слишком молод для невралгии», — иронично подумал он о себе. Александр умылся остывшей за ночь водой из ведра, наскоро прочитал утреннее правило и, надев рясу, вышел в общий зал, где уже собирались первые посетители.

Но вместо того, чтобы, как обычно, взяться за черпак и приступить к обязанностям, он подозвал к себе брата Мартина, пожилого монаха, заведовавшего раздачей, и тихо сказал:

— Брат, я сегодня отлучусь. Нужно проведать больного в городе. Управляйтесь без меня.

Мартин понимающе кивнул — он знал, что Александр помогали многим больным в Париже, а так же часто навещает раненого друга в доме графа де Эспине. Монах вышел на улицу и быстрым шагом направился к дому графа, расположенному в восточной части правобережья. Утренний Париж быстро просыпался. Торговцы раскладывали товар на лотках, подмастерья спешили в мастерские, кто-то шёл к реке, а кто-то направлялся из города. Александр не замечал ничего вокруг. Его мысли были заняты только Элезаром. После той ужасной ссоры он каждый день приходил к другу, но тот отказывался его видеть. Сегодня монах решил, что больше не будет ждать. Сначала он прокручивал в голове новые доводы для успокоения сердца друга. Но потом решил, что просто войдёт, сядет рядом и будет молчать, пока Элезар сам не заговорит. Так он думал, подходя к знакомым воротам.

Но уже у входа в он почувствовал неладное. Привратник, старик, много повидавший в битвах с графом и вынесший из них увечья, посмотрел на него каким-то странным, немного виноватым взглядом и, ничего не спрашивая, пропустил внутрь. Если последнее было обычным, так как Александра естественно хорошо знали, то взгляд заставил забеспокоиться. Александр поднялся по винтовой лестнице, прошёл по коридору и толкнул дверь в комнату Элезара.

В комнате было пусто и холодно. Ложе аккуратно застелено. Сундук раскрыт, вещи исчезли. Лишь на крышке внутри, придавленный кожаным тубусом с епископской печатью, лежал сложенный пергамент.

Александра прочитал письмо дважды, так как первый раз смысл до него не дошёл, не веря своим глазам. Хотя смысл был простой: «Я уезжаю из Парижа. Я последую за Петром Пустынником… Прости… Прощай. Твой брат Элезар».

Монах опустился на край ложа и долго сидел, сжимая пергамент в руке. В его груди боролись противоречивые чувства. Ему было обидно, что друг уехал не попрощавшись, но и тревожно за его судьбу. Тот совсем один, ослабевший после ранения, на осенних дорогах, кишащих разбойниками и войсками местных баронов, которые ничем не лучше. И странное, горькое облегчение — Элезар не сломался, не сдался, а пошёл своим путём. Александр вспомнил их обмен крестами, клятву идти вместе до Иерусалима. Теперь эта клятва разорвана. Или нет? Элезар просил его отправиться в Клермон и передать письмо папе. Он не отказывался от паломничества, а лишь выбрал другую дорогу. А Александр должен был пройти свой путь.

Он подумал о Жанне, но тут же вспомнил, что граф отослал дочь в имение. Она, наверное, ещё не знает об отъезде Элезара. Впрочем, Александр не смог бы ей ничем помочь, только разбередил бы рану. Он перекрестился, мысленно пожелал девушке сил и мужества и, аккуратно сложив письмо, спрятал его за пазуху. Затем взял тубус с печатью и вышел из комнаты, аккуратно притворив за собой дверь.

Внизу он наткнулся на хозяина дома.

— Он уехал? — без приветствий спросил граф и на кивок Александра продолжил: — Ну и к лучшему. Признаюсь, юноша мне нравится и я боялся, что он наделает глупостей. Хотя он и наделал! Мне доложили, что он ходил к королю. И слава Спасителю, что всё обошлось. А вы что думаете делать молодой человек? Мне кажется, в Париже скоро начнут говорить о вашей святости. Говорят больные и страждущие идут к вам целой вереницей, и вы чуть ли не наложением рук их исцеляете. Думаете остаться здесь?

-Нет, мой путь лежит дальше. Что же до больных, то я могу помочь лишь немногим. Я не лекарь и уж точно не святой.

-Что же. Храни вас Бог. И если встретите Элезара…. Скажите, что б не держал зла и простил, если сможет. Он хороший юноша, должен понимать силу клятвы, и мне неприятно думать, что он мог бы посчитать меня гордецом, который ценит приосхождение или богатство выше чести.

-Обязательно передам. Что-то подсказывает мне, что мы с ним скоро увидимся. Храни вас Бог.

Тепло попрощавшись с графом Александр покинул его всё же долго бывший гостеприимным дом.

Сборы заняли два дня. Александр первым делом отправился в таверну, где работали вышибалами четверо русичей — Богдан, Ратмир, Иван и Василий. Он застал их за обычным занятием: Богдан и Ратмир выкидывали из дверей какого-то пьяного мастерового, а Иван, прислонившись к косяку, лениво поучал его:

— Ты, мил человек, больше сюда не ходи. Нечего тебе тут делать. Иди к жене, проспись.

Впрочем, мастеровой их точно не понимал. И потому что был мертвецки пьян, и потому что и трезвым вряд ли понял бы язык славян. А дикой смесью вульгарной латыни, франкского и нормандского, на которой говорили многие простые франки, русичи владели крайне плохо. Хотя и понахватались невольно самых ходовых фраз.

Увидев Александра, вышибалы оживились. За те месяцы, что они провели вместе, монах стал для них не просто спутником, а почти отцом-наставником, хотя он был и младше Богдана и Василия и ненамного был старше Ивана и Ратмира, которым миновало двадцать лет. Но они уважали его за учёность, за твёрдость в вере и за то, что, несмотря на духовный сан, не гнушался брать в руки оружие. Они так же конечно были благодарны за то, что он выкупил их из рабства. И потому их отношение было в высшей степени почтительным.

— Отче! — радостно воскликнул Богдан, отряхивая руки. — С чем пожаловал? Как там боярин Элезар?

Александр только вздохнул тяжко.

— Элезар уехал из Парижа. Один! Отправился за Петром в Аквитанию.

Русичи переглянулись. Богдан нахмурился.

— Как же так? А мы? А ты?

— Я отправляюсь в Клермон, на большой церковный собор. Элезар просил меня передать папе важное письмо. И я хочу, чтобы вы пошли со мной.

— А что же Элезар? — спросил Ратмир, молодой светловолосый воин с открытым лицом. — Мы ему клялись в верности. Негоже нам бросать его.

— Вы и не бросаете, — твёрдо ответил Александр. — Он вправе выбирать свой путь. А наш путь — в Клермон. Там, даст Бог, мы и встретимся. Если же нет, то пойдём в Иерусалим и найдём его там или в дороге. Но без вас я не справлюсь. Вы нужны мне.

Богдан, поразмыслив, кивнул.

— Добро, отче. Мы с тобой. Ты нас из рабства выкупил, ты нас и веди. А с боярином ещё свидимся, Бог даст.

Остальные поддержали его. Оставался Мал, который работал подмастерьем у столяра. Нашли его в мастерской, всего в стружках и опилках, где он, высунув язык от усердия, вырезал затейливый узор на спинке кресла. Причём топором. Узнав о случившемся Мал ни секунды не колебался:

— Я с вами, брате. Плотничать я и в Иерусалиме смогу, если Господь доведёт. А бросать своих грех.

Последним Александр навестил Утреда на королевской конюшне. Юный англичанин, облачённый в кожаную безрукавку, чистил гнедого жеребца из личной конюшни принца. Увидев Александра, он просиял и, бросив работу, подбежал к нему. За время, проведённое в Париже, Утред немного окреп, раздался в плечах, и хотя лицо всё ещё сохраняло юношескую мягкость, в глазах появилась недетская твёрдость. Александр рассказал ему об отъезде Элезара и о своих планах.

— Я иду с тобой, — не раздумывая, заявил Утред. — Ты спас мне жизнь. И я твой должник. К тому же, мой отец всегда говорил, что мужчина должен держаться тех, кому может доверить свою спину, а вам я доверяю как себе. Я с вами.

Александр почему-то улыбнулся, но с благодарностью похлопал юношу по плечу. Утред был для него не просто спутником. С того самого дня, когда он спас его в Бонди, монах чувствовал к этому мальчику почти отцовскую привязанность. Он видел в нём нерастраченную чистоту, благородство, унаследованное по происхождению, и одновременно глубокую душевную рану от потери дома и семьи. Александр поклялся, что убережёт Утреда, чего бы это ни стоило. Впрочем, клятв этих он себе надавал уже столько, что боялся, сдюжит ли.

На следующее утро, в день святого Луки, маленький отряд из шести всадников выехал из южных ворот Парижа. Александр, облачённый в кольчугу поверх подрясника, с мечом на поясе и арбалетом у седла, возглавлял процессию. Рядом с ним ехал Утред на поджаром сером коне, подаренном ему главным конюхом Гастоном де Шомоном в знак признания его усердия. Этот аристократ вообще испытывал к юноше странную симпатию, возможно что-то зная о его происхождении или по иным причинам. Позади следовали русичи: Богдан с Ратмиром и Василий с Малом и замыкал процессию Иван. У каждого за спиной висел круглый щит, в руках — длинное копьё, а на поясе — меч или топор. В перемётных сумах и мешках за плечами — провизия на несколько дней, бурдюки с водой и вином и прочая дорожные вещи.

Дорога на юг, к Орлеану и Туру, была оживлённой. Несмотря на осеннюю распутицу, по ней тянулись бесконечные вереницы путников: купеческие караваны с товарами из Аквитании и Шампани, паломники, бредущие к святым местам, одинокие рыцари в поисках службы, бродячие монахи, крестьяне, перегоняющие скот и везущие урожай на зимние ярмарки. Слухи о предстоящем великом соборе в Клермоне и о возможном походе на Иерусалим разносились по всей Франкии, даже по всей Европе, будоража умы и заставляя тысячи людей бросать имущество и уходить из родных краёв. Александр, глядя на этот людской поток, невольно сравнивал его с картинами из учебников истории своего времени. Тогда, в далёком будущем, сидя в светлой и прохладной аудитории семинарии, он воспринимал Крестовые походы как нечто далёкое и почти мифическое. Теперь же он сам был частью этого грандиозного исторического движения, и от этого у него захватывало дух.

Первый день пути прошёл спокойно. Ночевали в стороне от основной дороги в монастыре Святого Тибо, который располагался на месте бывшей римской усадьбы в деревушке Меревиль. Место это им посоветовали встреченные по дороге паломники. И теперь уставшие путники, провёдшие на ногах по прикидкам Александра больше четырнадцати часов, не пожалели, что чуть отклонились с маршрута. Тут они нашли кров и даже сытный ужин. Монастырь был небольшим, не древним, но уже очень богатым, расположившись в удачном месте, неподалёку от пути в Орлеан, в Тур и другие города центра и юга Франции. При этом, находясь в густом лесном массиве, он имел повсюду в окрестностях плодородные поля, с которых уже успели собрать урожай. Монахи же, разумеется после щедрых пожертвований, были весьма гостеприимны и добры к паломникам.

Утред, как всегда, помогал Александру с конём, а потом долго сидел у очага в домике, что им выделили на всех, слушая переводимые монахом рассказы русичей о их родных землях. Мал, оказавшийся не только умелым плотником, но и неплохим сказителем, поведал историю о киевском богатыре Добрыне Никитиче, который пошёл служить князю Владимиру и победил подлого змея в земле новгородской. Утред слушал, открыв рот, и Александр, глядя на него, невольно улыбался. Ему вспомнилось, как в детстве он сам зачитывался былинами о русских богатырях. Странно было осознавать, что герои этих былин жили всего в нескольких десятилетиях от нынешнего времени. Даже и в будущем можно найти могилу в Киево-Печерской Лавре, где похоронен легендарный богатырь Илья Муромец, принявший перед смертью постриг в монахи. Но сейчас это ощущалось как-то ближе. Как если бы поехав сейчас в Киев, то можно было бы встретить там легендарных богатырей и выпить с ними братину.

Следующие два дня были более трудными. Дорогу развезло, кони вязли в грязи, продвигались медленно. Александр, непривычный к долгим конным переходам, к вечеру еле держался в седле от усталости. Но он не подавал виду, помня о своей роли предводителя этих людей. Утред, напротив, чувствовал себя в седле как рыба в воде и часто подъезжал к монаху, деликатно, что бы остальные не поняли, предлагал помощь. Александр был благодарен ему за это.

На привалах, сидя у костра, Александр часто погружался в раздумья об Элезаре. Где он сейчас? Догнал ли Петра? Жив ли? Вспоминал их первую встречу у церкви в Хайтабю, когда он, растерянный и испуганный человек из будущего, увидел этого светловолосого юношу с огромными голубыми глазами, который приютил его, не задавая лишних вопросов. Вспоминал их совместные приключения. Поединок в Любеке, плен у язычников в Ратиборе и последующую пьянку, выкуп русичей, ночную схватку с разбойниками в Бонди. Вспоминал их клятву в Париже, обмен крестами. И каждый раз сердце его сжималось от тревоги. «Господи, сохрани его и помилуй, — мысленно молился он. — Он хороший, просто горячий слишком. Не дай ему погибнуть по глупости».

Богдан, заметив его состояние, однажды вечером подсел поближе и тихо сказал:

— Не кручинься, отче. Элезар крепкий, как клинок. Он выживет. И мы ещё встретимся с ним, вот увидишь.

— Дай-то Бог, — вздохнул Александр.

— А ты сам-то, отче, откуда будешь? — неожиданно спросил Богдан. — Мы-то с Владимира-Волынского. Утред — вроде бы как из Аглии этой островной. Элезар — датчанин иль франк. А ты? Говоришь по-нашему, но выговор чудной, будто бы ненашенский. И молитвы читаешь немного не так. Не как латиняне, но и не как греки или у нас.

Александр задумался. Он давно ждал этого вопроса, но не знал, как ответить. Рассказывать правду о том, что он из будущего точно нельзя. Но и врать не хотелось.

— Я издалека, Богдан. Очень издалека. Моя родина Русь-Матушка, но покинул её многие годы от сей поры. Отсюда и выговор, от того, что учился много как говорят у греков и латинян. А молюсь я так, как учили меня мои наставники. Это не ересь, если ты об этом. Слышал я у нас на Руси порой в двух соседних городах разные молитвословы, а вот меня учили правильно, поверь. Так что тут удивляться нечему.