Горький вкус вереска. Книга 2

Не спеша Кеннет поднялся в свою комнату. Ему нужно было хорошенько обдумать то, что он намерен сообщить о себе. Он терзался сомнениями, захочет ли герцог встретиться с ним. Как воспримет сообщение о том, что у него взрослый сын от одной из любовниц? Быть может, выставит его за дверь и всё? Скорее всего, так и будет. Ведь если бы он действительно хотел иметь ребёнка от Изабель, то наверняка никуда её не отправил или, в крайнем случае, попытался бы отыскать, когда она исчезла. С такими неутешительными мыслями Кеннет лёг в постель.

Будь что будет, решил он и, устроившись поудобнее, закрыл глаза, погружаясь в упоительный сон, где были он и его Кейт.

***

Его разбудило яркое утреннее солнце. Вопреки ожиданиям, он чувствовал прилив сил, хоть и спал совсем недолго. Едва он открыл глаза, как мысли о предстоящем разговоре полностью захватили его и опять стали мучить сомнения в правильности своего решения. Он просто кожей чувствовал, что зря прибыл сюда, но менять что-либо сейчас было глупо. Нужно было время, чтобы убедиться в правильности своих суждений или же — в чём он очень сомневался — его ожидает успех этого предприятия.

Вскоре его потревожили, принесли воды, чтобы он мог привести себя в надлежащий вид, и сообщили, что гостей ждут на завтрак.

Потратив на туалет не более получаса, он, наконец, избавился от недельной щетины и отправился в комнату друга. Робин, как ни странно, был уже на ногах. Когда Кеннет вошёл, тот стоял у зеркала, застегивая камзол и распевая себе под нос весёлую песенку.

– Эй, трубадур! – окликнул его Кеннет, ступив через порог. – Рад видеть тебя бодрым. У меня новость.

– Новость? Интересно, – отозвался тот, отвернувшись от созерцания себя в отражении и взглянув на друга.

Кеннет прошёл и плюхнулся в одно из кресел. Он улыбался, видимо, находясь в хорошем расположении духа. Помедлив немного, чтобы заинтриговать друга, он таинственно произнёс:

– Ночью я встретился с прекрасной нимфой. Это случилось, пока ты сладко спал, как всегда; именно в эти моменты я имею удовольствие разделять общество милых леди.

– Ну да! Может, мне уснуть вечным сном ради тебя, дружище? – произнёс он, усаживаясь напротив. – И… продолжай! Познакомился с какой-то там кикиморой…

– Ты проглотишь свои слова, когда увидишь её, – усмехнулся Кеннет. – Она красавица, Боб. Но, к огромному моему сожалению, Анжелина — моя близкая родственница.

– Родственница? Кен, может, давай по порядку? Где ты с ней познакомился?

– В парке, у водоёма. Когда ты вчера ушёл, я спустился в парк. Сон ко мне не шёл, и я решил прогуляться. И вот на какой-то миг мне показалось, что я вижу неяркий свет вдалеке. Я отправился следом, движимый любопытством, – Кеннет сделал паузу и многозначительно взглянул на приятеля, продолжая расписывать прошедший вечер, чтобы заинтересовать его. По большому счёту он так увлёкся рассказом о ночной встрече, чтобы поменьше думать о деле, заставлявшем его нервничать. – И там, где тонкие ивы тянут ветви к воде, где звёзды любуются своим отражением… где нежный аромат цветов пьянит как вино… там я увидел её. Ах, Робин, её глаза… её губы… она была в белом пеньюаре, и его шлейф струился, когда она словно плыла по мягкой траве… неслышно, будто была не из плоти. Высокая, стройная, окутанная копной восхитительных локонов цвета меди…

Но вопреки его ожиданиям Робин остался равнодушным к его словам. Его глаза сердито сощурились. Кеннет забыл, что тот является сторонником его молодой жены.

– Ну что ты так смотришь на меня, Боб?! – воскликнул Кеннет, удивлённый, что его хвала девушке не произвела на друга должного впечатления.

– Продолжай, дорогой мой друг… ты наверняка жалеешь, что она оказалась твоей родственницей!

– О Боже, – вымученно вздохнул Кеннет и сердито добавил: – Может, и так? Что с того?

– Ладно, – кивнул Робин, – ты закончил на… восхитительных волосах цвета меди, – напомнил он ему в тон.

Кеннет упёр в него сердитый взгляд. Он хотел лишь вызвать любопытство друга, и ему не нравилось, что, хотя и в шутку, Робин подозревает его в том, что он влюбился в Анжелину, позабыв о Кэтрин. Поэтому бросил лишь одно:

– Сегодня сам увидишь.

– Мы остаёмся?

– Не знаю… но ведь нас позовут к завтраку, как ты думаешь?

– Будем надеяться, – вздохнул Робин. – Что это и все новости?

– Да. Хотя нет. Она дочь графа Монсальви. А её дед, Филипп Монтгомери, жив-здоров. Уверен, она что-то заподозрила.

– Ну а почему бы нет? Интересно мне взглянуть на молодого Филиппа Монтгомери…

Кеннет поймал себя на мысли, что не горит желанием этой встречи, и поспешил отшутиться.

– Боб, – позвал Кеннет. Его глаза озорно блестели, когда он заговорщически произнёс: – А я-то глупец, рассказываю ему о сказочной красавице… в то время как он тайно заинтересован в встрече с её кузеном.

Робин швырнул в него декоративной подушечкой с кисточками на уголках, которую нашёл тут же в кресле. Кеннет ловко поймал её, смеясь. И тут в дверь постучали.

– Войдите, – в один голос пригласили они, пряча улыбки.

Это был слуга; он предупредил, что через полчаса их ждут к завтраку. Когда тот удалился, закрыв дверь, Кеннет довольно улыбнулся.

– Надеюсь, она спустится к столу. Ты ещё пожалеешь, что так небрежно говорил о ней.

Робин только хмыкнул.

– Неужто она милей Антонии?

Это вновь был камень в его огород. Кеннет взглянул на друга с обидой.

– При чём тут Антония?

– Не знаю. Но ты вечно их где-нибудь находишь, – вздохнул Робин.

– А ты завидуешь.

– Ха! Просто я не растрачиваюсь по мелочам!

– О, да! Ты ждёшь встречи с самой принцессой!

Робин самодовольно кивнул, потом вздохнул.

– Мечты… отец, несомненно, устроит мой брак.

– И тогда я посмотрю на твою спутницу жизни.

Робин скорчил ему рожицу, повеселив приятеля.

В назначенный час они спустились в трапезную. В просторной светлой зале за большим накрытым столом их ждала одна Анжелина. Завидев молодых людей, она поднялась навстречу, приветливо улыбаясь. При свете дня она и впрямь оказалась очень милой. Яркие красные губы и зелёные глаза выделялись на белой матовой коже, слегка тронутой редкими веснушками, придающими её образу немного озорства; пышные волосы были собраны в незатейливую причёску, скреплённую золотыми шпильками на макушке, и только несколько непокорных завитков украшали высокий лоб. Бледно-розовый шёлк открытого платья как нельзя лучше передавал атмосферу летнего утра, такого же свежего и воздушного.

– Доброе утро, мадемуазель, – произнёс Кеннет, нежно касаясь губами её протянутых пальчиков.

– Доброе утро, месье, – ответила она Кеннету и Робину. В отличие от Кеннета тот ограничился лёгким поклоном. – Я подумала, что вы уедете ни свет ни заря, и решила пригласить вас на завтрак.

– О, мадемуазель, как это любезно с вашей стороны, – Робин вежливо улыбался, пытаясь напомнить о себе, когда взгляд девушки вновь задержался на лице Кеннета.

– О, – спохватился Кеннет. – Это мой друг — Робин Рид. Простите, что не представил его вам сразу, мадемуазель Анжелина.

– Ваш друг тоже шотландец? – Анжелина отметила его акцент и свободным движением руки предложила сесть за стол.

– Он наследник английского графства, мадемуазель. Мы вместе учились в университете.

Когда они расселись, Кеннет отметил изящество сервировки, а затем и обслугу, будто бы невидимую, но в то же время их бокалы были уже наполнены превосходным вином.

Анжелина из вежливости полюбопытствовала, в каком университете они учились, а потом с лёгкостью перевела разговор на другую тему, ведь в большей степени её интересовал Кеннет, а не его друг. Они воздели бокалы за знакомство и приступили к завтраку. Вино слегка подняло им настроение, и они заговорили более непринужденно, а вспомнив вчерашнюю встречу, даже немного посмеялись. Девушка рассказала о себе, объяснив наконец Кеннету свою тягу к Шотландии. Её мама, которую Анжелина совсем не знала, была шотландкой. От неё она и унаследовала эти рыжие локоны.

– Я мечтаю поехать в Шотландию.

– Мне не кажется, что по этому поводу существуют значительные препятствия.

– Да, возможно, когда-нибудь услышу эти дивные звуки… простите, как вы их называете…

– Что? Звуки?

– Ну да… ваш народный инструмент, на котором вы играете...

Робин со всех сил пытался удержать смех, рвущийся наружу. То ли он всё так истолковал, то ли она скверно изъяснялась на английском.

– Вы что, имеете в виду волынку? – пытался понять её Кеннет.

– О, да! Точно! – улыбнулась Анжелина.

– Приезжайте в Шотландию, и вы вдоволь наслушаетесь этой музыки…

Они ещё немного поговорили о Шотландии, потом приступили к десерту с чаем, удобно расположившись на террасе, с которой открывался необыкновенный вид на луга. И тогда-то Анжелина тихонько призналась:

– Я говорила о вас с дедушкой.

– Обо мне? С ним? Когда? – удивился Кеннет, не ожидавший, что их разговор о прекрасном так круто повернётся. Их беседа была так легка, что он уже и забыл о причине своего появления в этом месте.

– Он хочет поговорить с вами, – мягко добавила она.

– Со мной?.. – переспросил он, вдруг осознав, что не хочет ничего менять. Не хочет никаких разговоров и оправданий. Но Кэтрин! Ей он обещал… и сэру Генри. Он нехотя согласился. – Ну, что ж, хорошо.

Предстоящая встреча с отцом отчего-то его не радовала. Только тревога закралась в сердце, мигом вытеснив все другие чувства.

– И когда я должен идти к нему?

– После обеда. Я дам знать. Вы ведь всё равно не спешите? – она перевела взгляд на Робина, и тот в подтверждение мило заулыбался.

– Мы не хотели задерживаться, – признался Кеннет.

– Даже если и спешите, вы же не станете так быстро лишать меня своего общества. Знаете, здесь так скучно, просто жуть! Иногда даже не знаешь, чем себя занять, кроме библиотеки да прогулки верхом, просто нечего делать. Да, кстати, месье Кеннет, я видела вашего превосходного жеребца! Он самый настоящий, шотландской породы?! Вы должны меня прокатить… пожалуйста, не отказывайте!

Он понимал, что её просьба — просто причина задержать его, но отказать не мог. Едва улыбнулся, не став разочаровывать девушку тем, что конь вовсе не из Шотландии, и согласился сопровождать.

По желанию Анжелины друзья отправились верхом на прогулку по лугам, простиравшимся вокруг. Ближе к полудню солнце стало печь невыносимо, и Анжелина предложила спутникам проехать еще немного — туда, где около ореховой рощи протекал ручей. Там, в тени деревьев, они могли отдохнуть и напоить коней.

Всё это время, Кеннет хоть и был с ними, но мысли его то и дело возвращались к утреннему разговору. Вскоре ему предстоит встреча с самим герцогом де Ле-Ман, Филиппом Монтгомери. Он хотел видеть его, Кеннета. Наверняка девушка упомянула о его сходстве с хозяином замка, иначе бы Кеннету никогда не представилась бы возможность встретиться с ним. Этот старик прочно засел в своих комнатах, словно медведь в берлоге, и, по-видимому, не собирался выходить оттуда. А Кеннет будто очумел: он никак не хотел сам идти к нему, хоть поводов для встречи хватало вдоволь. Неясно отчего, но Кеннет испытывал необъяснимый страх перед этим человеком, ему было в тягость даже элементарное: отблагодарить лично за оказанное гостеприимство. Но что он скажет этому человеку при встрече? А если его откровения ранят слабое сердце Монтгомери? Так Кеннет в жизни себе не простит. Он терялся в сомнениях и тревогах, совсем позабыв о спутниках. Для Кеннета время бежало неумолимо быстро, и пора была уже возвращаться в Шиеннен.

Обед как-то не шёл Кеннету, мучительные сомнения не оставляли его, и Анжелина с Робином всё время пытались его отвлечь, осознавая истинные мотивы его волнения, но тщетно. Он всячески старался убедить себя, что эта встреча неизбежна ради благополучия Кэтрин, но внутреннее сопротивление было столь велико, что он начал всерьёз сомневаться в своём поспешном выборе. Хотя где-то в глубине души он жаждал увидеть того, кого мать посчитала своим избранником, того, кто сумеет поведать ему о ней без прикрас и без предвзятости, того, кто знал её иной. Ведь Кеннету так трудно было разобраться в тех противоречивых сведениях, что витали вокруг имени Изабеллы, сколько он себя помнил.

Анжелина, провожавшая Кеннета в библиотеку, остановилась неподалёку от двери и взглянула на него ободряюще. Он нервничал, его рассеянность была видна невооружённым взглядом: глаза полны печали и тревоги. В его голосе промелькнуло сомнение, когда он спросил:

– Вы уверены, что герцог хотел поговорить со мной?

– Уверена. Не стоит так волноваться, Кеннет, ведь это всего лишь разговор…

– Да, наверное. Именно так.

На его губах появилось подобие улыбки и, обречённо вздохнув, он потянулся к дверной ручке.

Человек, которого увидел Кеннет, вовсе не соответствовал его представлениям. Он ожидал встретить ссутулившегося старика, потрёпанного временем, измождённого каждодневной борьбой за место под солнцем, утратившего все силы в годы бурной молодости, но перед ним предстал крепкий, широкоплечий мужчина. Даже старость не заставила его согнуть спину, он всё так же имел прежнюю гордую стать. Лишь седина посеребрила его волосы и добавила морщин на лице. В его заинтересованном взгляде Кеннет отметил отражение своих собственных глаз, фиалковых, присущих всем мужчинам рода Монтгомери. И от него веяло такой неисчерпаемой энергией, что казалось, сам воздух в кабинете вибрировал и звенел.

Монтгомери стоял, подбоченившись, у стола, опираясь на него одной рукой, и яркий солнечный свет, льющийся из распахнутого настежь окна, играл перламутром на его жемчужного цвета костюме.

– Ваша светлость желали говорить со мной… – вымолвил Кеннет, слегка склонив голову в приветствии. Стук сердца заглушал все звуки в округе, так неистово оно колотилось в груди.

Монтгомери едва уловимо улыбнулся. Кто хорошо знал его, счёл бы такое проявление чувств невероятным. Он редко поддавался сантиментам даже в годы юности, а ныне на ласковый взгляд могли надеяться лишь наследники его почившего сына Эммета.

Кеннет был совсем не готов к этой встрече. Это осознание снизошло сию минуту, в то мгновение, когда он встретился взглядом с этим человеком. Он сам ещё никак не мог принять то, что является наследником Монтгомери, что говорить о человеке, который видит его впервые. Кеннету вдруг стало стыдно только за одно своё существование, за то, что он является живым воплощением греха своей матери, который так настойчиво скрывал от всего мира Вильям Уэсли. И сейчас, когда покровы тайны были сорваны, юноша чувствовал, будто его душа обнажена, и все те сомнения, что бередили сердечную рану, всколыхнулись, заставив пожалеть о визите.

– Проходите, Кеннет, присаживайтесь. Да, я хотел с вами поговорить.

Повинуясь, юноша шагнул внутрь на вдруг отяжелевших ногах. Волнение заставляло его задыхаться; он мог списать это на удушливую летнюю пору, но вкупе с нехваткой воздуха он ощущал, как по спине проскользнул холодок.

Они сели в кресла, но юноше всё равно не удавалось расслабиться.

– Я давно вас жду.

Кеннет был сбит с толку его словами.

Ждёт? Давно? Как давно? Откуда он узнал о нём? Ах, да! Версаче!

– Зачем? – вырвался глупый вопрос прежде, чем Кеннет успел сообразить, какую чушь сморозил.

– Зачем… – задумчиво повторил Монтгомери. – Сначала вы ответьте. Вы же не случайно здесь оказались.

Кеннет упрямо сжал губы, отводя взгляд, потому что он не мог спокойно смотреть в глаза этому человеку. Они пронизывали насквозь. Он раскусил его на раз, догадавшись, что приезд был спланированным. Увиливать не было смысла.

– Да.

– Вы сын Изабеллы Уэсли… Кеннет, давайте поговорим начистоту. Думаю, мы многое сможем рассказать друг другу.

Кеннет не отвечал. Он вдруг замкнулся в себе, понимая, что не готов к этому разговору. Он всё ещё не мог принять этого человека за своего отца, он был ему чужим, и откровенничать о самом личном с ним не представлялось возможным.

Монтгомери тоже замолчал, задаваясь вопросами. Тишина была напряженной. Юноша ушёл в себя, в итоге и ему сложно было объясниться с ним. Одно было несомненно: этот мальчик – Монтгомери. Но зачем он приехал? Узнать об отце? Или, наоборот, ищет мать? Или теперь он хочет заявить о себе? Возможно, всё вместе. И в то же время герцог сомневался. Кеннет походил на его сына Филиппа, а не на Эммета. Если бы он унаследовал нрав последнего, то навряд ли заставил себя так долго ждать. Юноша, что говорится, только что «вышел из пелёнок», так что если ему вдруг захотелось просто узнать правду о себе? Нет, не ту правду, которую ему навязывали всю сознательную жизнь.

Герцог поднялся, чтобы наполнить бокалы, шагнул к секретеру, отворив резную дверцу, и выудил из недр стеклянный, обрамлённый в серебро графин. Вино должно было несколько разрядить обстановку.

– Вы впервые в Париже? Как вам Франция?

– Красиво, – ограничился Кеннет и, заметив краем глаза действия Монтгомери, добавил: – Я не буду вино.

– Тогда что вы пьёте?

– Ничего не нужно, – сухо бросил Кеннет.

Монтгомери поставил два бокала с янтарным вином на стол и вернулся в кресло.

– Что же, даже ради знакомства? – спросил Филипп Монтгомери, посмотрев в лицо Кеннета. – Знаете, юноша, такое чувство, будто вы заблаговременно настроены против членов семьи Монтгомери. Так это не вам пристало обижаться, а мне — за то, что я узнал о вашем существовании только сейчас.

– Моё существование не должно вас волновать, ваша светлость, – вдруг отозвался он, вскинув взгляд в лицо отца. Кеннет внезапно рассердился оттого, что этот человек упрекает его в запоздалом появлении в своей жизни, в то время как сам ничего не предпринял, чтобы Кеннету не было нужды делать этого. Если бы он не избавился от надоевшей любовницы, то непременно узнал о её положении, и тогда всё было бы иначе. Но он просто выставил её вон, и после ни разу не попытался отыскать. Значит, она была ему не нужна. А вместе с ней и ребёнок. Так зачем же сейчас, пользуясь его неопытностью, он пытается одурачить, желает пустить пыль в глаза.

– Напрасно вы так думаете. На собственном опыте знаю, что значит быть отвергнутым семьёй. И хотя общество всегда не одобряло моих взглядов на жизнь, я всё-таки делаю по-своему. Конечно, Кеннет, это ваше дело и ваше право, но… Мои дети всегда будут моими детьми, причём не из простого принципа, а потому что я так хочу. Честно сказать, я рад, что вы приехали, рад, что мне удалось увидеть сына Изабель… и Эммета.

Услышав это заявление, Кеннет метнул на него взгляд, полный неприкрытого возмущения, но герцог так и не смог этого распознать. Кеннет чувствовал, как негодование вспыхнуло огнём в груди. Ладони сами собой сжались в кулаки, будто так он надеялся заставить себя успокоиться и не натворить глупостей, о которых впоследствии мог бы пожалеть.

Эммета? Что значит сын Эммета?! Да, что он такое несёт?! Ведь Томас уверенно говорил о герцоге, а не о его несчастном сыне, оставившим этот мир в самом расцвете лет. Пытается свалить всю вину на того, с кого нет спроса? Как это низко!

– Мне жаль, что я побеспокоил вас, – вдруг сказал Кеннет, поднимаясь. Он чувствовал, как у него от напряжения кружится голова, как все его представления о встрече рассыпаются прахом. – Прошу меня простить, но мне пора ехать. Прощайте, герцог, – он склонил голову и стремительно шагнул к двери, едва сдерживаясь, чтобы не бежать прочь от такого унижения. Только что его мать обвинили в связи с другим мужчиной. А ведь это может быть правдой! Каких только грехов не приписывали Изабелле Уэсли, один Бог знает.

Герцог ничего не сказал ему, провожая молчаливым взглядом. Кеннет чувствовал его каждой клеточкой тела, вероятно подсознательно откликаясь на зов рода, но гордыня оказалась сильнее. Остановившись, он взялся за дверную ручку и неожиданно для себя выдал, даже не обернувшись:

– Пожалуйста, забудьте о моём существовании. Это ошибка. Я не Монтгомери и никогда им не был.

С этими словами он вышел, неосознанно хлопнув дверью, и опрометью бросился вниз по лестнице.

Герцог не стал его останавливать, желая дать время подумать над этим основательно и осознать происходящее. Лишь тогда юноша сможет принять ситуацию. Он прекрасно понимал его чувства, ведь когда-то, в своё время, и он так же кричал, что он не Бриссар.

Анжелина и Робин ждали молодого человека на террасе, расположившись в удобных мягких креслах и попивая ароматный чай за непринуждённой беседой.

– Поехали, Робин! – позвал Кеннет, едва взглянув на парочку. Внутри него всё клокотало и кипело, казалось, в душе проснулся вулкан и готов излиться наружу, опаляя всех своим огнём.

– Что значит «поехали»? – возмутился Робин, совершенно не готовый к такому повороту событий. Он ведь только добился внимания Анжелины и надеялся продлить это знакомство подольше, но ему пришлось отставить чашку на столик и поспешить за своим стремительно удаляющимся прочь другом.

– Это значит, мы уезжаем! Немедленно! – бросил Кеннет, затем приостановился, взглянув на Робина, взял себя в руки и добавил как можно спокойнее: – Я еду сейчас, а ты, как закончишь с любезностями, догоняй меня. Я буду ждать тебя в гостинице «Три лилии».

После чего оставил друга, который проводил его недоумевающим взглядом. Через несколько минут Кеннет словно ураган пронёсся по аллее прочь от замка.

Он всё подстёгивал коня, желая оказаться как можно дальше от Шиеннена, но мысли, которые гнали его прочь, не спешили оставлять его голову.

Только что человек, о котором Томас твердил как о его настоящем отце, заявил ему в лицо, что его отец — Эммет. Эммет Монтгомери, почивший уже двадцать лет назад. Да, если брать временной промежуток, то он теоретически мог бы им быть, но тогда получалось, что Изабелла была близка с Эмметом. Или просто герцог пожелал свалить всю ответственность на повесу-сына? Молодой человек запутался. Все эти тайны и интриги никогда его не привлекали, а просить было и того горше. Его самолюбие было уязвлено, и демон гордыни затуманил разум. Он позабыл про Кэтрин и про то, что обещал её отцу. В сердце только росла неприязнь к Монтгомери. За прошлое. За то, что его мать смешали с пылью, сделав попытку усомниться в её словах.

Он мчался во весь опор, но даже ветерок не мог остудить огня, которым был охвачен Кеннет. Двигался он почти наугад, настолько был поглощён навязчивыми мыслями и образами из прошлого, грозящими ныне разметать его будущее.

Около четырёх пополудни Робин добрался до указанной гостиницы.

Его любопытство возросло до критических размеров, поведение Кеннета изумило до крайности не только его. Анжелина, не удостоившаяся даже прощального взгляда, была озадачена не меньше. Однако Робину ничего не оставалось делать, как последовать за другом, чтобы выяснить причину столь неуважительного поведения.

Он нашёл его в полутёмной комнате наверху. В одиночестве попивая вино из глиняной кружки и смотря невидящим взором в пустоту, Кеннет даже при появлении приятеля не двинулся из-за стола, за которым сидел.

— Ну, рассказывай… — предложил Робин, переступая порог.

Но Кеннет явно был не расположен обсуждать то, что сейчас его больше всего терзало, а именно отношения его матери с мужчинами из дома Монтгомери. Что ему сказать? То, что герцог прозрачно намекнул, что примет его как ребёнка Эммета?

– Ничего, – буркнул он, не отрываясь от кружки.

– Что значит «ничего»? Ты вылетел оттуда пулей.

– Я не хочу говорить об этом. Может, позже. А лучше забудь об этом путешествии.

Робину пришлось унять свой интерес и не тревожить его, пока Кеннет в таком подавленном настроении. Он надеялся, что со временем всё образуется и, возможно, друг поделится с ним своими переживаниями. Не настаивая более, Робин отправился заказать им сытный ужин и светильник, чтобы попытаться в дружеской атмосфере отвлечь приятеля от горестных дум своими впечатлениями о прелестной мадемуазель Монсальви.

На следующий день они отправились в обратный путь. Чем стремительнее они приближались к Англии, тем сильнее Кеннет ощущал злость на Лотера. Ведь именно из-за него сейчас происходило чёрт знает что. Он не сомневался, что именно с его лёгкой руки барон с такой готовностью отложил свадьбу своей дочери и выдвинул семье Макдауэл претензии.

Из-за него он отправился во Францию, где имел неприятный разговор с герцогом. И ещё он постоянно тревожил Кэтрин по поводу и без. Нужно было указать ему на его место, чтобы у него отпало всякое желание и впредь докучать ей. Он поделился с другом, что намерен навестить Лотера и потребовать от него объяснений, но Робин отговорил его от затеи наведаться в дом Теи Реймской, предложив устроить нежданную встречу за пределами особняка, чтобы противник не успел придумать какую-нибудь ловушку, в которых он был мастак. Было решено не высовываться какое-то время, чтобы не привлекать к себе излишнего внимания, и выследить обидчика вне родных стен. Робин вызвался выяснить, где предпочитает бывать Лоте?р де Тальви.