Полная версия
– Ого, – выдохнула Дана. Сердце колотилось где-то в горле. – Что за ерунда? Ты нормально себя чувствуешь?
– Как будто мир кружится, – вяло отозвалась Рита, обхватив себя руками и глядя в одну точку. – И тошнит немного…
Дане стало по-настоящему страшно. Пластиковую бутылку они, естественно, не допили. Молодой, не знакомый с токсинами организм включил механизм защиты. Дану резко скрутило спазмом, и ее вырвало прямо в заросли пыльной крапивы.
– Дерьмо, – хрипло пробормотала она, брезгливо вытирая губы тыльной стороной ладони. Лихорадочный мозг уже просчитывал последствия с безжалостной четкостью. – Предки меня убьют. В таком виде домой возвращаться нельзя. Видела бы ты свое лицо…
– На свое посмотри, – истерично хихикнула Рита, держась за живот. – Глаза в кучу, как у алкашки с теплотрассы. Пошли погуляем где-нибудь, может, выветрится.
Они долго бродили по серым улицам, то нервно смеясь, то спотыкаясь на ровном месте. Устав и почувствовав сосущую пустоту в желудке, девочки забрели в ближайший продуктовый магазин. От найденных денег еще оставалось достаточно, но тут в затуманенной голове Даны щелкнул невидимый тумблер. Зачем тратить ограниченный ресурс, если можно получить желаемое просто так? Утром же сработало.
Схема созрела за долю секунды.
– Слушай меня, – Дана крепко ухватила подругу за рукав, заставив ту остановиться, и перешла на заговорщицкий шепот. – Иди к кассе. Сделай вид, что не можешь разглядеть ценник на тех леденцах, что за спиной у продавщицы. Заставь ее отвернуться.
Пока Рита, запинаясь и глупо улыбаясь, отвлекала грузную кассиршу расспросами, Дана с пугающим для ее возраста хладнокровием скользнула вдоль стеллажа. Пара отточенных движений – и несколько шоколадных батончиков бесшумно исчезли в широких рукавах ее куртки.
– То есть у вас совсем-совсем нет шоколадных зайчиков? – тянула Рита, переминаясь с ноги на ногу и старательно загораживая собой Дану. Голос ее предательски дрожал.
– Нет, девочка, зайчиков нет, – устало вздохнула женщина за кассой, поправляя съехавший бейджик.
– И мишек нет?
– И мишек нет. Есть обычные плитки – с орехами, с изюмом. Будешь брать?
– Не-е-ет, – протяжно выдала Дана.
Она плавно вынырнула из-за спины подруги. Дело было сделано: три батончика уютно грелись в широких рукавах куртки.
– Раз зайчиков и мишек нет, тогда мы пойдем.
Девочки синхронно развернулись и направились к выходу, чувствуя, как адреналин приятно покалывает кончики пальцев. Но путь к свободе внезапно преградила огромная фигура. Здоровенный хмурый мужик с седыми усами вырос прямо перед автоматическими дверями.
– Значит, кроме зайчиков и мишек, вам ничего не надо? – с обманчивой мягкостью поинтересовался он, скрестив на груди руки. – Эх, мелочь… Такие маленькие, а уже воруете.
– Мы не воруем, – отчеканила Дана.
Она вздернула подбородок, с вызовом глядя прямо в глаза мужчине, на груди которого блестела дешевая пластиковая нашивка «Охрана». Ее мозг лихорадочно искал выход, но тело уже сковал первобытный страх.
– А я видел другое, – усмехнулся охранник, непреклонно преграждая путь.
Охранник оказался принципиальным и полицию ждал до победного. Патрульные изъяли смятые батончики с таким суровым видом, будто раскрыли ограбление века, погрузили притихших нарушительниц в пропахшую бензином машину и развезли по домам.
Профилактическая беседа с людьми в форме стала лишь прелюдией. Настоящий ад ждал Дану за закрытой дверью квартиры. В тот вечер родители кричали так, что, казалось, звенели стекла в окнах. Они грозили посадить ее под домашний арест до совершеннолетия, лишить карманных денег и вообще всех радостей жизни.
Дана сидела на краю своей кровати, обхватив колени руками. По ее щекам катились тихие, злые слезы.
«Лишить всего… Можно подумать, я сейчас этого не лишена, – с горечью думала она, слушая доносящиеся из кухни крики. – У меня даже торта не было. Я просто хотела сладкого на свой день рождения».
Отношения Даны с родителями напоминали партию в шахматы, где у нее изначально не было ни фигур, ни права хода. Родители пытались контролировать каждый ее вздох, а она отвечала им жгучей, тихой ненавистью. Дана ненавидела саму суть этого диктата: взрослые требовали идеального послушания, но сами не подавали никакого примера, кроме вечного недовольства.
Ее детство сложно было назвать счастливым. Да, со стороны она казалась просто упрямым, непослушным ребенком, который делает всё наперекор. Но изнанка этого бунта была удушающей. Ей запрещали всё. Никаких ночевок у подруг, никаких лишних карманных денег, никаких подарков «просто так». Дни рождения превращались в ежегодную пытку: запершись в ванной и включив воду, Дана беззвучно плакала, представляя торты, аниматоров и горы подарков, которые устраивали ее одноклассникам их любящие семьи.
После уроков Дана никогда не возвращалась домой сразу. С тяжелым рюкзаком за плечами девочка часами бродила по дворам, намеренно выбирая самые длинные и запутанные маршруты. Она чертила в уме карты района, запоминая проходные подъезды и слепые зоны, просто чтобы оттянуть момент возвращения.
Ведь дома ее всегда ждал один и тот же финал: крики, упреки и наказания.
Страх – мощнейший мотиватор. Но существует доказанный парадокс: чрезмерно строгие родители, практикующие жесткие наказания, не воспитывают послушных детей. Они воспитывают искусных лжецов. Мозг ребенка адаптируется, воспринимая ложь как базовый инстинкт самосохранения.
Именно это произошло с Даной. Страх перед ремнем и домашним арестом научил ее выживать. Поначалу ее методы были топорными и выдавали панику: она вырывала страницы с плохими оценками, «случайно» топила дневники в луже, прятала разорванные тетради на дне мусорного ведра. Но каждая ошибка, каждое раскрытое преступление делали ее ум острее.
– А домашку нам сегодня не задали, – не моргнув глазом, могла теперь заявить она, глядя прямо в лицо рассерженной матери. – Учительница заболела, а контрольную перенесли на следующую четверть.
Ее пульс больше не учащался, когда она врала. Голос звучал ровно, а взгляд оставался невинно-прямым. Дана поняла главное правило своей новой игры: чтобы избежать боли, нужно стать тем, кого невозможно поймать.
Мысль о побеге крутилась в голове Даны с завидной регулярностью, превращаясь в навязчивую идею. Сидя на подоконнике в своей комнате, она мысленно составляла планы и маршруты. Но холодная логика, которая уже тогда пускала корни в ее сознании, безжалостно рушила эти детские планы. Далеко ли уйдет ребенок без гроша в кармане? Нулевые шансы. Она четко осознавала свою абсолютную физическую и финансовую зависимость от родителей. Выбор был невелик: терпеть или умереть на улице.
Родители не просто не поддерживали ее – они методично, день за днем, уничтожали ее самооценку. Любая оплошность превращалась в катастрофу, за которой следовали придирки, крики и жестокие наказания.
– Посмотри на себя! Кому ты такая нужна? – эти слова въелись в ее подкорку, как токсичная краска.
Внушение сработало идеально. Дана искренне поверила, что она – абсолютное ничтожество. Она возненавидела весь мир, но первую строчку в этом списке занимала она сама. Ирония заключалась в том, что реальность в корне отличалась от ее представлений о себе. Если бы Дана могла посмотреть на себя чужими глазами, она бы увидела очень привлекательную девочку: густые черные волосы, обрамляющие бледное лицо с правильными чертами, и пронзительно-голубые, не по-детски серьезные глаза. Она обладала острым умом, эрудицией и пугающей самостоятельностью. Но яд родительского обесценивания уже отравил ее восприятие.
В школе ситуация лишь усугублялась. Учителя, словно чувствуя ее уязвимость, выбрали Дану на роль идеального козла отпущения.
– Берите пример с кого угодно, только не с нее, – вздыхала классная руководительница, намеренно выставляя девочку перед всем классом.
Для детей, жестоких по своей природе, это было официальным разрешением на травлю. Дана огрызалась, ссорилась со всеми подряд, защищаясь как загнанный в угол зверек. Но стоило ей дать сдачи, как система тут же вставала на защиту обидчика. Виноватой всегда оказывалась она.
Каждую весну ее фамилия торжественно вносилась в IS – *izsvītrotais saraksts* – черный список на отчисление. Это висело над ней как дамоклов меч. Однако в последний момент, прямо перед каникулами, администрация всегда давала задний ход, оставляя ее в школе. Будто бросали кость, давая очередной «последний шанс», чтобы в следующем году начать эту садистскую игру заново.
Музыка и животные оставались единственными островками безопасности в ее враждебном мире. Дешевый плеер с затертыми до дыр записями дарил иллюзию свободы, собирая ее разбитую психику по кусочкам. А животные… животные были предсказуемы. Они не умели плести интриги, не оценивали внешность и не издевались. Все свои жалкие карманные деньги Дана спускала на дешевый корм для уличных котов и собак.
Латвийская природа подкидывала ей и более экзотичных друзей. В густой влажной траве часто прятались ужи. Зная из энциклопедий, что они абсолютно не ядовиты, Дана без страха ловила их голыми руками. В ней просыпалась странная, почти абсурдная детская наивность: она пыталась накормить этих плотоядных рептилий клевером и одуванчиками.
Когда возмущенный таким вегетарианским меню маленький уж делал выпад и смешно цапал ее за палец, Дана заливалась звонким, искренним смехом. Это была такая трогательная и нелепая попытка самозащиты, что у девочки наворачивались слезы. Те самые светлые слезы, которых никто из людей от нее никогда не видел.
Но на животных ее чувства заканчивались. К людям Дана не испытывала ровным счетом ничего. Отношения с окружающими превратились для Даны в шахматную партию, где другие дети были лишь пешками. Каждый школьный день становился полигоном для оттачивания навыков манипуляции.
– Ты ведь не хочешь, чтобы Ирина Марковна узнала, кто разбил стекло в раздевалке? – могла невинно поинтересоваться Дана у одноклассника, глядя на него своими холодными, по-взрослому пустыми глазами.
И в обмен на молчание в ее рюкзак перекочевывали чужие книги, редкие игрушки или вкусные обеды. Ей не столько нужны были эти вещи, сколько сам процесс. Ей нравилось видеть в чужих глазах страх. Страх означал, что она контролирует ситуацию. Контроль означал победу и власть.
Учителей и ровесников до дрожи пугало ее ледяное безразличие. Там, где другие дети плакали от обиды, смеялись или пугались, Дана стояла с каменным лицом. Ей были чужды и непонятны их бурные реакции. Мир людей казался ей нелепым театром абсурда, в котором она заняла место единственного правильного кукловода.
Из всех сверстниц Дана терпела лишь Риту. Остальные девочки казались ей невыносимо скучными, а их вселенная, ограниченная сплетнями, первыми попытками неумело накрасить губы и обсуждением кумиров, вызывала лишь брезгливую зевоту. Дане был чужд этот розовый мир. Ее стихией стали пыльные стройки, густые леса и лязг товарных поездов, на которых она тайком каталась с местными мальчишками.
Она мастерски освоила скейтборд, превратив свои вечно ободранные локти и колени в своеобразные медали за отвагу.
Юность оказалась не менее сложной, чем детство, но куда более опьяняющей – у Даны наконец-то появилась свобода.
Годам к четырнадцати она окончательно перестала реагировать на родительские запреты. Дом стал лишь местом для ночевки. Дана бесцельно, но жадно впитывала атмосферу Риги, исследуя ее изнанку: заброшенные железнодорожные ветки, гулкие мосты и мрачные колодцы старых дворов.
Настоящим потрясением, впрочем, стала не свобода перемещений, а собственное взросление. Превращение угловатого подростка в девушку пробудило в ней новую, хищную напористость. Дана не могла не замечать сальные, оценивающие взгляды, которыми мальчишки – а порой и взрослые мужчины – провожали ее формирующееся тело. Из «своего в доску парня» она внезапно превратилась в желанный трофей, регулярно выслушивая в свой адрес шутки и недвусмысленные намеки.
Другая бы испугалась или замкнулась в себе. Но холодный ум Даны быстро произвел калькуляцию. Она осознала данную силу. Внешняя беззащитность стала ее любимой маской. Дана быстро научилась доминировать даже в компаниях парней намного старше себя.
– Слушай, Дан, может, сходим куда-нибудь? – как-то раз вальяжно предложил ей восемнадцатилетний скейтер, преграждая путь на рампе.
Дана захлопала ресницами, испуганно потупив взгляд, отчего парень мгновенно расправил плечи, чувствуя себя альфа-самцом.
– Я бы с радостью… – ее голос дрогнул с безупречно выверенной фальшью. – Но у меня подшипники на доске совсем убитые, я даже до парка не доеду. А денег на новые нет.
Через полчаса сияющий «альфа-самец» собственноручно прикручивал к ее скейту новенькие дорогие подшипники, купленные на свои последние карманные деньги.
– Ну так что, во сколько встретимся? – утирая пот со лба, спросил он.
– Ой, я совсем забыла, меня же мама убьет, если я к ужину не вернусь! – невинно пискнула Дана, отталкиваясь ногой от асфальта. – Пока-пока!
Она умчалась, оставив его в растерянности глотать пыль. Когда девушка поняла, насколько легко манипулировать мужчиной, ослепленным гормонами и мнимым превосходством, перед ней открылся неисчерпаемый кладезь новых возможностей. И она намеревалась вычерпать его до дна.
В пятнадцать лет Дана впервые не пришла ночевать домой. Она ждала скандала, звонков, истерик – чего угодно, что доказало бы ее значимость. Но мобильный молчал. Мать даже не поинтересовалась, жива ли ее дочь. Эта тишина стала для Даны пощечиной, жуткой и отрезвляющей. Холодный рассудок Даны сделал вывод: если она никому не нужна, значит, ей позволено всё. Ей понравилось не ночевать дома. Вскоре это вошло в привычку: она бродила по ночному городу, стреляла мелочь на шаурму у подвыпивших прохожих, спала в пропахших сыростью подъездах и на жестких скамейках вокзалов. Именно на этом дне она встретила ту, кто стал ее проводником в настоящий мрак.
Случилось это на старой заброшке. Дана сидела на бетонном перекрытии, свесив ноги, и глушила злость тяжелой музыкой в наушниках. Ее единственная подруга, Рита, окончательно растворилась в первых серьезных отношениях с парнем из соседней школы. Дану это жутко бесило. Ее ум уже тогда понимал, что это банальная ревность, но признаться себе в уязвимости было слишком больно. Она яростно отстукивала ритм потрепанными черными кедами, когда краем глаза уловила движение.
Дана стянула наушники на шею и смерила незваную гостью цепким, сканирующим взглядом. Перед ней стояла девушка лет девятнадцати. Длинные русые волосы небрежно выбивались из-под черной кепки, а белая футболка и рваные джинсы сидели на стройной фигуре с той вызывающей небрежностью, которую невозможно подделать.
– Чего тебе? – враждебно бросила Дана, инстинктивно принимая оборонительную позу.
– Я Ива, – просто представилась девушка, ничуть не смутившись тона. – А ты?
– Какая разница? – отрезала Дана. Ей хотелось упиваться своим одиночеством, а не заводить знакомства.
– Да расслабься ты, злюка, – усмехнулась Ива, присаживаясь неподалеку и доставая зажигалку. – Хочешь выпить?
Дана нахмурила темные брови. Ее внутренний радар всегда искал подвох.
– А у тебя есть?
– Пойдем купим. У меня деньги есть, – Ива пожала плечами, пряча зажигалку обратно в карман. – Просто одной бухать как-то стремно. Составишь компанию?
– С чего ты взяла, что я захочу с тобой пить? – Дана вздернула подбородок.
– Ладно, как хочешь. Навязываться не буду, – Ива легко поднялась, отряхнула джинсы и развернулась к выходу.
В этот момент Дана быстро просчитала варианты: остаться гнить в своих обидах на Риту и мать или бесплатно напиться и забыться. Выбор был очевиден.
– Я Дана, – буркнула она в спину уходящей девушке. – Подожди.
Так Дана шагнула в другой мир. В тот вечер они глушили дешевое пиво – Иве уже было больше восемнадцати, и паспортный контроль на кассе ее не пугал. Алкоголь сделал свое дело: он снял напряжение, развязал язык и временно отключил того внутреннего критика, который постоянно терзал Дану. Оказалось, что Ива – выходец из многодетной семьи. Она давно жила по принципу сорняка: пока родители копошились с младшими детьми, старшая была предоставлена сама себе.
Для Даны эта встреча стала началом крутого пике. Она начала регулярно погружаться в этот «другой мир». Девочка с холодным интеллектом превратилась в подростка с сальными волосами, в грязной одежде, тихо и методично ненавидящего все вокруг. Но рядом с Ивой Дана получала главное – возможность ненадолго ничего не чувствовать. В этом оцепенении она забывала о вечно ноющих из-за нехватки денег родителях, об их срывах, о бессмысленной школе и стаде тупых одноклассников. Это было саморазрушение, но тогда оно казалось ей единственным способом выжить.
Девушки часто встречались на заброшке, выпивали, курили и придумывали разные дикие способы, чтобы заработать денег и потратить их на выпивку и другие развлечения. Они пробирались на колбасный завод и вытаскивали оттуда мясные изделия. Поначалу всё было легко: минимум охраны, легкая добыча. Много старались не брать, чтобы не вызвать подозрений, но со временем их аппетиты выросли, и они чуть не попались – еле успели убежать от полиции, затерявшись во дворах. С тех пор на заводе усилили охрану, установили у ворот видеокамеры, и о попытках пробраться туда девушкам пришлось забыть.
Для Даны адреналин стал новым наркотиком, а магазинные кражи – шахматной партией.
Следом в их с Ивой расписание вошли хитроумные рейды по супермаркетам. Девушки работали в паре с пугающей, почти профессиональной синхронностью.
Они выносили шоколад, маленькие стеклянные баночки с красной икрой, банки с пивом, распихивая добычу по потайным карманам. Уводили непристегнутые велосипеды, хладнокровно брали всё, что плохо лежало. Дана перестала быть жертвой обстоятельств. Она стала хищницей, методично оттачивающей свое мастерство.
С Ивой и ее компанией Дана открыла для себя рок-концерты. Атмосфера прокуренных, пропахших потом и дешевым пивом клубов завораживала ее. Там, в самом центре, под оглушающий рев гитар собирались такие же сломанные люди, как она. Они творили всё, что хотели, сталкиваясь плечами в агрессивном танце, словно пытались изгнать дьявола из собственных душ.
Такие вечеринки редко заканчивались мирно. Финальным аккордом всегда служил звон битых бутылок, массовые драки и пьяные разборки в подворотнях. Сирены мигалок стали для Даны привычным фоновым шумом: кого-нибудь из их тусовки обязательно увозили либо на скорой с пробитой головой, либо в тесном уазике патрульной службы. А Дана лишь холодно наблюдала за этим со стороны, стоя в тени и делая затяжку, – всегда на шаг впереди, всегда неуловимая.
Изо дня в день она терпела жестокие издевательства ровесников, придирки и тяжелые побои родителей. За все свои пятнадцать лет она ни разу не слышала дома простого «я люблю тебя», не говоря уже о ласке или заботе. Любовь была для нее незнакомым понятием, вроде квантовой физики – она знала, что термин существует, но не понимала, как он работает на практике. Отсюда бралась эта агрессия, глухое бунтарство и абсолютное пренебрежение собственным телом.
В тот день они с Ивой договорились встретиться на их излюбленной заброшке, пропахшей сыростью и старой арматурой. По пути туда Дана провернула идеальную операцию: виртуозно стащила из супермаркета пузатую бутылку дешевого виски. Она никогда раньше его не пробовала, но статус «взрослого» напитка манил.
Ива, как обычно, опаздывала. За двадцать минут ожидания на продуваемом ветрами бетонном перекрытии Дана успела выкурить две сигареты подряд и, сбив крышку о край кирпича, откупорить свою добычу.
Наконец на лестнице послышались шаги.
– Что тут у тебя? – Ивино лицо показалось из полумрака пролета, освещенное тусклым светом уличного фонаря.
– Виски, – Дана победно ухмыльнулась, болтая янтарной жидкостью в стекле. – Сперла в магазине на углу. Там на кассе бабка слепая сидит, у нее можно при желании хоть плазменный телевизор в трусах вынести – не заметит.
Ива подошла ближе, кутаясь в тонкую куртку, и, бросив взгляд на этикетку, слегка улыбнулась.
– А ты что, никогда раньше виски не пила? – в ее голосе скользнуло легкое, почти беззлобное удивление.
Дана мгновенно ощетинилась. Защитный рефлекс сработал быстрее рассудка.
– Нет. А что? – она резко подалась вперед, и ее глаза опасно сузились, уловив несуществующую насмешку. – Что в этом такого, а? Проблема какая-то?
– Да успокойся ты, дерганая, – Ива звонко рассмеялась, ничуть не испугавшись этого выпада, и примирительно подняла руки. – Ничего в этом такого. Супер даже. В кои-то веки будем пить нормальный напиток, а не то кислое пойло, от которого потом башка неделю трещит.
Передав бутылку, Дана отвернулась, глядя на огни ночного города сквозь пустой оконный проем. Она еще несколько минут тяжело дышала, мысленно ненавидя себя за эту неконтролируемую, дурацкую вспышку гнева. Но Ива… Ива ей действительно нравилась. Эта девчонка никогда не обижалась на ее колкости, не пыталась воспитывать, всегда с легкостью вписывалась в любые безумные выходки и щедро делилась всем – от сигарет до запрещенки. В холодной, безжалостной вселенной Даны Ива была единственным островком относительной безопасности.
– Так мы будем пить или как? – спросила Дана, протягивая бутылку.
– Первый глоток твой, подруга, – ответила Ива. – Я-то уже пробовала.
Дана поднесла горлышко бутылки к носу и понюхала.
– Фу, – она сморщилась, когда пары алкоголя попали в нос, – пахнет отвратно.
– А ты не нюхай. Выдохни и пей, – посоветовала Ива.
Дана громко выдохнула и сделала маленький глоток. Виски резко обжег рот. Это было так непривычно, что Дана не выдержала и, поперхнувшись, выплюнула всё.
– Эй, не переводи напиток. – Ива забрала у Даны бутылку и сделала глоток, подержала виски во рту и с удовольствием проглотила.
– Как это можно пить? – удивленно спросила Дана. – Это же ужасно!
– Ты просто не умеешь пить виски. Я тебя научу. Смотри: сначала медленно выдыхаешь, делаешь небольшой глоток, но не проглатываешь сразу. Пусть виски побудет во рту, поиграй с ним языком, а потом медленно глотай.
– Ты мне будто порнофильм пересказываешь. – Дана нахмурилась.
– Можно упростить, – засмеялась Ива, – разбавить виски колой.
– Давай так и сделаем. – Эта идея Дане понравилась больше.
Пришлось сделать быструю вылазку обратно в город. Пополнив запасы двухлитровой бутылкой колы, мятой пачкой сигарет и чипсами, они вернулись на свое излюбленное место. Ива по-хозяйски свинтила крышку, плеснула часть шипящей газировки прямо на бетонный пол и щедро долила в пластик украденный виски.
Такой коктейль пришелся Дане по вкусу куда больше чистого алкоголя. Едкая сладость колы почти полностью маскировал0а спирт, оставляя лишь терпкое послевкусие. Они сидели на отсыревших бревнах друг напротив друга, передавали бутылку по кругу, курили и смеялись над какой-то глупостью.
Для обычного подростка это было просто опьянение, для Даны – долгожданная тишина. Алкоголь возводил толстую, непробиваемую стену между ней и миром, который она искренне ненавидела. За этой стеной оставались ледяное безразличие родителей и жестокие лица одноклассников.
Здесь, на заброшке, существовала только Ива. Она никогда не пыталась самоутвердиться за чужой счет, они были абсолютно равны. Глядя на нее, Дана порой ловила себя на мысли: может, жизнь – это не только бесконечное дерьмо и боль?
Крепкий алкоголь ударил в голову неожиданно быстро, развязав языки. Вязкое молчание сменилось откровенными разговорами.
Ива сделала глубокую затяжку, выпустила дым в серое небо и вдруг спросила:
– Слушай… А у тебя уже были мальчики?
Дана замерла, не донеся бутылку до губ. Ее внутренний радар мгновенно уловил угрозу.
– Почему спрашиваешь? – ее голос лязгнул холодным, настороженным металлом.
– Просто интересно, – Ива обезоруживающе улыбнулась, не отводя пристального взгляда. В ее глазах плясали смешинки. – Ты ведь красивая. И вообще классная.
– Нет, я не красивая и не классная. Я обычная, – Дана резко дернула плечом, физически ощущая, как привычно захлопываются створки ее защитной раковины. Слова подруги странным, болезненным теплом разлились где-то под ребрами, но поверить в них было страшнее, чем шагнуть с крыши.
– Почему ты вечно такая упрямая? – Ива со вздохом потянулась вперед и удивительно мягким жестом поправила черную прядку, выбившуюся из-под кепки Даны. – Ты очень красивая. Просто прими это как факт, ладно?
Дана открыла было рот, чтобы выдать очередную колкость, но не успела.
Хруст гравия разорвал тишину. Из-за угла, шаркая подошвами по бетону, вынырнула темная фигура. Это был мужчина неопределенного возраста – в обвисших помятых брюках и грязной, когда-то белой рубашке. Его всклокоченные волосы сальными космами спадали на лицо, а тяжелый, мутный взгляд мгновенно сфокусировался на двух девочках с бутылкой.