Полная версия
I. Земля. Мир Кодеи. Переходящая. Пустошь
— Видел отчёты и краем уха слышал… Справляешься потихоньку. — Я киваю, медленно пытаясь понять, что сейчас происходит.
С момента моего назначения мы с ним больше не пересекались. Меня на ковёр не вызывали. С кем-то из старшего состава я так и не нашла себе собеседника. В основном всех смущает мой возраст. Хотя… Лекции должны были сгладить мнение о том, что со мной поговорить не о чем. А может, есть ещё какие-то причины. Я не навязываюсь.
— Угу, — поправляю свою шапку и осматриваюсь по сторонам. Никого тут нет… Это получается, он специально вышел?
— Тебе бы поменьше тренироваться. Так и заболеть недолго. Иди в корпус. — Разворачивает и подталкивает в нужную сторону. Меньше тренироваться? Странный совет. Это совсем не то, что должен говорить генерал гарнизона. Но… Приятно.
«Элита» прибыла с высокими целями и не менее высокими амбициями. Напряжение витает в воздухе. Они расхаживают по коридорам с высокомерным видом, и в их глазах горит огонь, который, честно говоря, пугает. Именно поэтому между нами воздвигается стена неприязни.
Из-за этого среди моих бойцов остро ощущается ярость, которая должна стать оружием. И что-либо делать с этим я не собираюсь. Мы готовились на протяжении последних месяцев, как могли, подтягивая недостающие знания и навыки.
— Они и правда элитники, — наши бойцы обходят их стороной или делают вид, словно тех и вовсе нет. Впрочем, немудрено…
Горделивая осанка. Высокомерный взгляд из-под фуражки. Новенькая, чистенькая форма с мудрёной вышивкой и нашивками. Белоснежные рубашки. Стоячие воротнички. Прилизанные волосы. Строевой шаг даже по коридорам. Громогласные приветствия всех старших. Они ярко выделяются из общего фона.
Наши таким не заморачиваются. Может, это из-за того, что квадрат находится слишком близко к активному фронту.
2483г (18 лет)
Сегодня пасмурно. Тучи висят несколько дней, и с них мимолетно срываются капли дождя. Такое ощущение, словно дождь не хочет идти. Да ещё и этот холодный, пронизывающий ветер, который, по всем ощущениям, намерен достать до глубины души.
Что за напасть? Ненавижу осень!
Тяжело выдыхаю, мотаю головой и медленно спускаюсь по ступенькам, чтобы немного пройтись. Движения получаются скованными и раздражающе медленными. Ещё и грязь не даёт делать уверенные шаги, обещая мне падение.
Это ж надо было так попасть под удар?!
Устроить засаду в таком месте… Там ведь даже установить что-то адекватное невозможно. Всё в пыли. Ещё и перед этим монстры кавардак устроили… Спаривание у них. Дикие черти. И гнездо прямо там было. КАК? Сколько людей ради этого полегло?!
А ещё нас двинутыми считают. На себя бы посмотрели, прежде чем оскорблять других… Отправили своих на верную смерть. А может, это из-за продолжительности войны? Точно с ума посходили.
— Астал! — вздрагиваю от того, насколько сильно погрузилась в свои мысли, и осматриваюсь по сторонам, чтобы понять, откуда позвали… Командир. — Астал, почему вы не в лазарете?! На улице холод такой стоит, а вы! — на меня тут же накидывается широкий вязаный шарф.
Я действительно вышла в больничной одежде: кителе и шинели. Не очень тёплая комбинация, но на то и расчёт. Рана на плече сильно чешется и зудит… Единственное, что успокаивает раздражённые нервы, — холод. Однако окно в палате открывать запрещено. Лёд не дают, опасаясь осложнений… В общем, одно страдание. Как по мне, пакетик льда был бы предпочтительнее.
— Благодарю. — Поправляю шарф, чтобы он нормально сидел, но застёгиваться не тороплюсь, отчего он сам тянется к пуговицам. — Я специально. — Его свирепый взгляд заставляет поднять руки в качестве знака капитуляции.
— Зудит? — Останавливается на середине и заглядывает строго в глаза. — Почему без трости? Рекомендации ты совсем не желаешь выполнять. — Обречённо выдыхает и замолкает, переводя взгляд куда-то на больничные окна. — Ты к сестре когда заглянешь? Слухи нехорошие ходят.
Слухи… Я не очень-то к ним прислушиваюсь, некогда, но, видимо, надо. Я поворачиваю голову в ту же сторону и тяжело выдыхаю. На сестру совсем времени нет. Постоянно что-то да случается. Даже слегка стыдно. И в санчасти я не частый гость… Не разорвёшься.
— Надо. — Разворачиваюсь в сторону штаба, набирая шаг.
— Я тебя в медчасть тогда определил для того, чтобы с сестрой виделась… А ты… — Мне ничего такого не нужно объяснять. Я и так всё прекрасно знаю. Однако… — Слышал, ты ради встречи с родителями академию за пять лет закончила. Сильно. Их гибель…
— Я найду в себе силы. — Он выдыхает, покачивая головой, но не торопится что-либо говорить. Командир не совсем прав. Я прихожу к ним, когда они спят.
Сестра и Самуи… Напоминание о великой боли и самой болезненной потере. Я не могла их взять на руки или прикоснуться. Просто приходила, садилась и смотрела… Искала ответы на собственные вопросы, которые цепляли мою душу.
Я не знала, ни что делать со своими чувствами, ни как к ним относиться… Не понимала, зачем спасла сына Лейлы, приняв в свою семью… Почему так беспокоюсь о здоровье сестры, которую ещё несколько дней назад ненавидела и не хотела, чтобы она жила… Почему они — катализаторы плохих воспоминаний, и, глядя на них, просыпается такая гамма чувств? Я должна испытывать всё это по отношению к совершенно другим людям… Которых уже нет в живых.
Я никогда не сталкивалась с таким сильным противоречием. Мои чувства, действия и доводы разума расходились… Запутывались в какие-то колтуны, которые распутать становилось всё сложней. Ощущение, что нити контроля и понимания ускользают из рук, пугало настолько, что я коченела, не в состоянии выбрать дорогу. Единственное, что я могла делать… Это сбегать на тренировочную площадку или в библиотеку, достигая предела.
— Найдёшь. — Усмехается, открывая дверь.
— Кстати, где Саша? Я не видела его несколько дней. — Перевожу тему, развязывая шарф. В помещении довольно душно.
— На задании твой Сашка, — и говорит это с таким ехидством… Задира. Не нравится ему романтика среди солдат. Считает, что любовь мозги съедает, хотя гонять кого-то не собирается. Наблюдать за этим весело.
— Здравия желаю. — Проходя мимо, кто-то из рядовых встаёт смирно. Мы проходим, оставляя его без ответа.
— Он должен перехватить пару важных посланий от вражеской разведки. — Очередной рейд, очередная подстава и игра в кошки-мышки. Всё как обычно. — Не переживай, вернётся твой хахаль. — Приоткрыв рот в мимолётном желании исправить Петра, останавливаюсь. — Пошли кушать.
Сашка… Александр Егорович… Худощавый, миловидный рыжий парнишка с дерзкой улыбкой и ехидным взглядом подёрнутых дымкой зелёных глаз. Он выглядел как хрупкая статуэтка. Казалось, что его кожа настолько белая, что прозрачная… Тронь, и на ней легко образуются синяки. Некоторые дали ему позывной «Принцесса».
Мы столкнулись с ним на тренировке. Точнее, он тренировался, а я проходила очередной курс реабилитации после очередного мутного задания по добыче информации. Он пытался перенастроить какой-то тренажёр и никак не мог с ним справиться. А поскольку его сразу невзлюбили из-за высокомерного поведения, помогать никто не торопился.
В лагере обязательно находился один такой на роту, на котором так или иначе спускали всё своё раздражение. «Мальчик для битья»… Дай бог, чтобы у тебя хватило терпения переждать острый кризис общей скуки. Такие большие, а игры всё те же. Раздражает. Но спасать каждого в мои планы не входило. Да и к моему отряду он не относился.
Мне было глубоко плевать. Он и сам прекрасно справлялся. А у меня… Были стопки документов с отчётами и рапортами, к которым мне следовало привыкнуть как можно быстрей. Распределить все по полочкам…
А потом… Как-то так получилось, что нас начали считать парочкой. Мы не отрицали, но и поводов для слухов не давали, просто общаясь… Точнее, так выглядело всё для меня… Сложно считать парой и спутником того, кого почти не видишь, пусть между нами и витает некая атмосфера.
— Как грубо, командир, — качаю головой, чуть обозначая улыбку на лице.
— Аккуратнее, — придерживает дверь, позволяя ввалиться в помещение. — Садись, я сейчас.
— Спасибо, командир, — на стол опускается каша с маслом и сахаром, крепкий чай с булочкой и долька лимона. — Вы давно не спали. Для вас это плохо, — чуть жу́рю мужчину, на что мне беззлобно фыркают в ответ.
— За собой следи, ребёнок! — ну что за человек? Вечно он так.
— Да ладно, не только вам о нас заботиться. Вы себя такими темпами совсем угробите, — смотрит зло и негодующе. Не нравится. Качает головой, тяжело, показательно вздыхая, не удерживая улыбку за привычной маской спокойствия и серьёзности.
С командиром у нас отношения странные. Вроде и разговариваем нормально… Вот как сейчас. Кого он видит во мне? Дочь? Но помимо меня в этом лагере есть ещё десяток девушек, однако почти отцовскую заботу он проявляет только ко мне.
— Поела? — мы встаём из-за стола, собираем посуду, чтобы отнести, но мою стопочку забирают без промедления. — Тебе сейчас только отдыхать, — бурчит, как старый дед. Одеваться с больным плечом неудобно, морщу нос.
— Командир! — в столовую влетает на всех парах Матвей, стремительно, резко.
— Чего кричишь? — поворачиваемся в его сторону.
Бледный, потрепанный, явно уставший, из раны хлещет кровь, но он не в лазарете. Что-то случилось. Сердце ухает куда-то вниз, от чего я вскакиваю с дивана и смотрю на него в ожидании плохих вестей. Они будут, чую сердцем.
— Аста… — он давится воздухом, сталкиваясь со мной взглядом, в котором отражается глубокий страх. — Прости, мы не успели, он принял удар на себя.
Я одёргиваю край одежды и медленно бреду в лазарет. Каждый шаг отдаётся в ушах гулким звуком крови и неистово бьющимся сердца, которое постепенно ускоряет свой бег. Я пару раз чуть не падаю, Петру приходится перехватить меня и придержать за бок.
Резкая, отрезвляющая боль прошивает тело… Однако от нарастающей паники не спасает.
Палата… Кушетка… Без лишних слов понимаю, кто лежит под простынёй. Словно в замедленной съёмке протягиваю руку, чтобы найти подтверждение безумству. Меня перехватывают, сжимают кисть руки… И я смотрю на эту наглую конечность, которая не позволяет подвести черту.
— Отпусти. — Конечно же, этого не делают, вызывая волну раздражения. Почему они не хотят показать? Чтобы я после услышанного продолжала терзаться надеждой, что он ещё жив? Это какая-то извращённая шутка или пытка? — Отпусти. — Рычу на низкой ноте и продолжаю своё дело. Стягиваю белую ткань, рассматривая его…
Снайперов стараются убрать в первую очередь. Их позиции всегда выгодные, и оружие дальнобойное. Когда-нибудь это должно было случиться… Я знала. Наверное, поэтому не стремилась сократить дистанцию между нами. Он был не против.
Осматриваю его пристально, цепко, пытаюсь выстроить в голове все возможные варианты произошедшего. Скорее всего, это была засада. И не только на всю группу, но и на него в отдельности. Раны… даже в одежде видно, что их нанесли несколько человек.
— Астал… — На плечо ложится сильная рука командира…
Я никогда не болела… Было не до этого. Если не считать переломов, потери крови или чего-то из этой стези. Чаще всего надо было подниматься, собираться и идти дальше. Даже если плохо. Даже если кажется невозможным или полным самоубийством. Что же, мне всегда говорили, что я ненормальная. В этом есть доля правды.
— Сестра, — на голову укладывается что-то холодное.
Мне плохо. Голова болит. Виски сдавливает. В горле застрял противный ком тошноты. Вода не помогает, а лекарства тем более. Меня сразу тянет блевать, и я выворачиваю наизнанку желудок, мысленно удивляясь, как из меня вообще может что-то выйти, тогда как я, скорее всего, ничего не ела.
Истерики нет. Слёз тоже. Они высохли очень давно. Мне просто надо было держаться, потому что парни всегда старались задеть посильнее. Местные психологи в голос утверждают, что моя «закрытая эмоциональность» — следствие какой-то травмы. Даже привели пример, как она могла образоваться.
— Скорее всего, когда ей надо было выплакаться, рядом не оказалось человека, которому она могла бы довериться… — удивительно логично, учитывая, в каком мы месте и что нас окружает…
«Надо было». «Не оказалось». И к кому мне было идти плакаться в жилетку? Сестре и брату, которые меня даже не понимали? Или потом? К командиру, которому надо было следить ещё за сотней ребят, то и дело устраивающих дебоши из-за какой-то чепухи?
— Сколько я проспала? — смотреть на мельтешение сестры невозможно, поэтому прикрываю глаза и прислушиваюсь к звукам. Тут же появляется Самуи, помогает усесться, выпить что-то неприятное на вкус… — Когда похороны?
Уверенный чеканный шаг, терпкий одеколон. В комнату заходит командир. Приоткрыв глаза, устремляю взгляд на мужчину. Он только устало качает головой, оборачивает меня простынёй, как гусеницу, и несёт в нужном направлении. Если бы не командир… Сама бы пошла…
На похороны заявляемся в середине процесса. Ненадолго прерываем священника, который зачитывает зазубренные строчки, вставая на место. На нас смотрят и шепчутся, кидают сочувствующие взгляды. Геннадиевич ставит меня рядом, чуть прижимая к крепкому боку, давая понять, что не одна.
Мне должно быть больно. Должно быть не всё равно на его смерть… И что-то такое на самом деле ворошится там, в глубине моей души. Что-то неопределённое, больше похожее на злость, требующую выхода.
Дело ли в том, что Сашка не стал для меня кем-то настолько важным, чтобы я проливала из-за него слёзы?
Через некоторое время священник закончил говорить. Все кинули по горсти земли. И, уходя, сказали слова соболезнования, но до моей души они не достают, потому что мне плевать. Мы так и стоим тут до самого конца, пока гроб полностью не скроется под землёй…
2486—2487гг (21—22 год)
Лунный свет проникает через ржавую железную решётку, выходящую на каменную площадь с несколькими виселицами и эшафотом. В тишине слышны звонкий скрежет кандалов, размеренные шаги сурового надзирателя и треск факела, освещающего часть длинного коридора.
Пару минут назад по этому коридору ещё разносился крик моего товарища по камере. А теперь его нет… Всё смолкло, ознаменовав его трагическую гибель в этих серых жестоких стенах, которые не ведали милосердия с момента своей закладки.
Тут сыро, а потому ещё холоднее, чем на улице, так что пальцы давно посинели и закостенели. Желудок сводит голодной судорогой, и по помещению проносится голодная трель, но прикасаться к тарелке около входа не хочется. Там пируют другие…
Умереть от отравления или какой-то инфекции не входит в мои планы. Лучше уж голодной… Хотя… Не сказать, что этот план лучше, учитывая, что это тоже не менее мучительная смерть. Тут никто по доброй воле и с лёгким сердцем из жизни не уходит… Плен. Война.
Чёртовы ублюдки! Чтоб им в гробу перевернуться! Гуманисты фиговы! В каком месте? В сточной канаве?
Откуда только взялись?! Куда смотрели наши патрули?! Как проверяли территорию? Зачистка? Нет… Стоит просто признать: нас ловко разыграли, подставили, обдурили, нагнули, обвели вокруг пальца, как малолетних детей.
А подмога придёт нескоро. Неизвестная база, которую мы долго искали! Главное, чтобы одежду не проверили на наличие жучков. Надеюсь, у них хватит времени, чтобы отследить местоположение.
Тихо вздыхаю, понимая безнадёжность ситуации. Нервно вздрагиваю, когда дверь со скрипом открывается, являя тьме тучного мужика, от которого воняет, как от горного тролля! Фу, они совсем не моются? Ладно я, простительно в моём положении. На фоне света улавливаю сверкнувшие ордена и значки с нашивками. Командующий базой!
— Вот так повезло! — мелькает шальная мысль и тут же исчезает, стоит посмотреть в глаза жирдяю… Похотливый. — Черт! Нет! Не хочу! — вопит сознание, пока гаденько усмехаюсь прямо в лицо, не показывая страха, отвращения. А он начинает надвигаться, закрыв дверь на щеколду, чтобы не сбежала. Придурок, мне пофиг, я приколочена к стене цепями и наручниками, даже при всём желании не получится освободиться. А этот ублюдок продолжает подходить ближе, лопоча на ломаном русском: — Какую тебе информацию о штабе? Ха! Русские не сдаются!
— Пошёл к чёрту, — шиплю как могу, разбитая губа и боль в щеке не даёт говорить нормально, но это раззадоривает злость и упрямство.
Ко мне лезут грязными руками, срывая какие-то остатки одежды. Холод мурашками пробегается по коже. Становится тошно от мысли, что мой первый раз будет тут, в грязной камере среди помоев.
Кривлюсь от омерзения. Чувствую, как всё внутри переворачивается. Попытка вывернуться заканчивается сильным ударом под дых. Сволочь! Интересно, ему будет в мёртвую тушу вбиваться? Гнида.
Интересно, сколько продержусь под таким напором? Недолго. Отбиться не смогу, если решит что-нибудь сделать посерьёзнее жалких побоев. Будем надеяться, что я вся такая грязная и дурно пахнущая его не удовлетворю, как потенциальная постельная игрушка. Брррр.
— О! Я знаю, как вас русских дэвушэк зассставыть говорыть. — усмехается, демонстрируя пожелтевшие зубы, а по моей спине пробежал холодок.
Такой противный, вызывая липкий, холодный пот. Он это серьёзно? Да?! Непроизвольно тело дёргается, когда он своей лапищей дотрагивается до талии, с силой проводя вниз по бедру.
— Буээээ! — Млять! Отличная реакция на ситуацию и мнение о незапланированном партнёре в сексе!
Высказываю всё, что думаю, одним делом. Однако от удара не спасает, и я не слабо так прикладываюсь головой о стену. Поцелуй… В засос! Омерзительно, так что с силой прокусываю ему губу! Получай, гадзила!
— Сцучка! — вещи трещат по швам, холод пробегается по обнажённой коже, в губы в этот раз не целует, переходит сразу на шею, а руки кладёт на грудь… Блин, ещё раз блевануть, теперь на его голову не получится. Жаль, надо было потерпеть.
— Скоро, осталось чуть-чуть, — хриплю неразборчиво, и меня выворачивает от очередного прикосновения этого борова, прямо на него. Хоть какое-то удовольствие. Желчь во рту вызывает повторную реакцию. Воняет.
Недоволен? Я тоже много чем недовольна. Ругается на турецком… Ты-то чего ругаешься? У тебя есть шанс переодеться. А у меня? Так и виси… Воняй.
Интересно… А ему это норм? Или тут уже побарабану?
Удар. Моя голова встречается с каменной стеной. В ушах привычно шумит, перед глазами мутнеет. Отдалённо слышится шум: выстрелы, крики и зычный голос Петра Геннадиевича. Пришли.
БАХ! Дверь выносят детонатором. Атака дезориентирует нас обоих. Идиот, тихо ругаясь, пытается достать оружие, но не успевает: пуля быстрее неповоротливого борова. Сама пытаюсь понять, кто пришёл.
— Не смей умирать, Астал! — последовал приказ, донёсшийся сквозь вату. Теперь со мной всё будет хорошо.
До сознания расплывчатым звуком доносится голос командира, который что-то пытается узнать. Попытка ответить что-то вразумительное проваливается из-за головокружения, слабости и контузии. Приложиться головой о стену без последствий невозможно.
Тихое цыканье и недовольное ворчание командира.
Тяжело. Я в сознании или в бессознании? С ума схожу?
Дыхание скованное. Рукой не пошевелить. Всё ещё в плену? Нет… Вроде же… Хочу пить и в туалет. Блин! Голова болит и тошнит, а ещё жрать охота, но нельзя, будет несварение.
Пусть хоть кто-нибудь придёт и объяснит, что происходит и где я. Может, я умерла? Нет… Что-то не сходится. После смерти боли не чувствуешь, а тут вполне реальная.
Командир бы с того света достал. С него станется.
— Очнулась? — из горла вырывается согласный хрип. Мгновение, к губам прикасается холодный стакан с водой. Живительная влага течёт в рот. — Пей, не торопись, — мягко проговаривает командир, что заставляет посмотреть на него удивлённо из полуопущенных глаз. — Напугала ты нас, негодница.
— Знала, что придёте, — хриплю в ответ, жмурю глаза и чуть закусываю губы, чтобы не расплакаться. — Верила. — Пётр хмурится, садится рядом, беря мою руку в свои ладони, прижимает их ксвоему лбу. Тяжёлый вздох разрывает тишину. Я почти вижу, как он расслабляется. — Командир, а я есть хочу и в туалет. И повязку бы сменить. — Мужчина дёргается, поднимает глаза и смотрит недоверчиво. — Война войной, а обед по расписанию.
— Астал, — выдыхает мужчина, опуская голову на постель. По комнате прокатывается его смех. — Ты неисправима.
Я сижу в своём кабинете, освещённом мягким светом настольной лампы. Вокруг меня расставлены книги, документы и старые фотографии, которые я старательно разбираю во время реабилитации. Долгие серые дни проходят в ожидании советов врачей и выполнении их инструкций. Море времени, которое я трачу на уколы и физические упражнения, как будто повисло в воздухе, предоставив возможности. Теперь я наконец-то могу уделить внимание своим брату и сестре.
Смешанные чувства переполняют мою душу каждый раз, когда я думаю о них. Я старше, но присутствую в их жизни лишь на расстоянии. Сколько раз они пытались обратиться ко мне, а я была занята своей работой и личными заботами.
Если меня обвиняют в том, что не уделяю им внимания, то их упрёки заслужены. Поэтому сейчас, когда, казалось бы, в моей жизни наконец-то появляется возможность общения, я не хочу больше её упускать.
К вечеру моя комната наполняется звуками войны на шахматной доске, когда Командир заходит в комнату с набором для игры. Он всегда появляется в окружении лёгкого запаха кофе и в одежде, пропитанной духом приключений, и приносит с собой истории, которые наполняют тишину смехом и лёгкостью.
Шахматы — это не моё. Я предпочитаю шашки или карты, но иногда мне нужно проиграть, чтобы почувствовать азарт. Командир получает удовольствие не только от победы, но и от процесса — это видно по его лицу, когда он ведёт партию.
«Знаешь, Асталисия, — произносит он, когда я поднимаю королеву, — в шахматах, как и в жизни, каждое решение может стать роковым».
Я смеюсь, но в глубине души терзаю себя. Какую победу могу одержать в жизни? Сколько раз я проигрывала, пытаясь найти баланс между долгом и семейными узами?
Я сижу на краю койки, прислушиваясь к смеху Командира. Этот звук словно обволакивает меня, отдаляя от страха и боли, которые всё ещё прячутся где-то внутри. Мы находимся в этом обветшалом госпитале, окружённые серыми стенами и едким запахом антисанитарии. В эти моменты, когда он делится историями о неудачливых сослуживцах, я на какое-то время забываю о том, что произошло, о том, что сделало меня такой, какая я есть.
— Асталисия, ты не представляешь, как Пётр Геннадиевич однажды… — он запинается на полуслове и смеётся. Я улыбаюсь, даже не понимая, о чём он говорит. Слова тают в воздухе, когда он смотрит на меня. Что это за интерес ко мне? Просто дружба или что-то большее?
— Так вас Пётр Геннадиевич обтирает… — не задумываясь, произношу я и вдруг останавливаюсь. Как будто меня ударило током. Это прозвучало нелепо. Я замираю, словно лань перед волком.
— Как это? В смысле? — он смотрит на меня с любопытством, и моё сердце замирает.
Зачем? Для чего? Из каких побуждений?
В нём есть что-то такое, что заставляет вздрагивать при каждой его улыбке. Я бы хотела не думать об этом, но не могу избавиться от ощущения, что происходит нечто большее, чем просто дружеские посиделки. С другой стороны, он не один из моих соратников, с которыми мы купаемся вместе. Это совершенно другое!
