Суша и море. Всемирно-историческое размышление

текст

Карл Шмитт

Жанр: зарубежная образовательная литература социальная философия популярно об истории философия и логика

Язык: Русский

Год издания: 1942

Добавлена: 26.04.26

О книге

Настройки чтения

Размер шрифта

Высота строк

Поля

Карл Шмитт
Суша и море. Всемирно-историческое размышление

Рассказано моей дочери Аниме

Carl Schmitt

Land und Meer

Eine weltgeschichtliche Betrachtung

1

Человек живет на суше, он – сухопутное существо. Он стоит и ходит, он движется по твердой земле. Здесь его точка опоры, его твердь; так обретает он точку зрения; этим заданы его впечатления и то, как он смотрит на мир. Не только кругозор, но и то, как он ходит, как двигается, сам его облик – всё это дано ему как рожденному на земле и по земле ступающему существу. Планету, на которой живет, он называет поэтому Землей, хотя известно, что ее поверхность почти на три четверти – вода, и лишь на четверть – земля, и даже огромные континенты плавают в ней как острова. С тех пор, как мы узнали, что наша Земля шарообразна, нам привычно говорить о «земном шаре» или «земной сфере». Попытавшись вообразить «морской шар» или «морскую сферу», ты, наверное, подумаешь, как это чудно́.

Всё наше здешнее существование, счастье и несчастье, радость и страдание, – всё это для нас «земная» жизнь, и, тут уж как сложится, – либо земной рай, либо земная юдоль. Понятно, почему в мифах и сказаниях многих народов, хранящих древнейшие и глубочайшие воспоминания о пережитом, земля предстает великой матерью человека. О ней говорится как о наидревнейшем божестве. Священные книги рассказывают нам, что человек вышел из земли и должен снова стать землею. Земля – его материнская основа, а значит, и сам он – сын земли. В своих ближних он видит земных братьев и граждан Земли. Из четырех переданных традицией стихий земли, воды, огня и воздуха, земля – стихия, предопределенная человеку и определяющая его сильнее всех прочих. Мысль о том, что какая-то другая из четырех стихий могла бы наложить столь же глубокий отпечаток на человеческое существование, на первый взгляд кажется всего лишь фантастическим измышлением. Человек – не рыба, не птица и, конечно, не огненное существо, если бы такие существовали.

Значит ли это, что человеческое бытие и человеческое существо в своей сердцевине – всецело земные и только к земле привязанные, а остальные стихии в сравнении с землею – и вправду лишь привходящие вещи второго порядка? Нет, всё не так просто. Вопрос, может ли человеческое существование определяться чем-то иным, нежели чисто земным, – насущнее, чем мы думаем. Тебе стоит всего только выйти на берег и поднять взор, как потрясающая ширь моря охватит твой горизонт. Примечательно, что стоящий на берегу человек естественным образом смотрит с суши в сторону моря, а не наоборот – с моря в сторону суши. В глубинных, зачастую бессознательных воспоминаниях человека вода и море – таинственная первооснова всей жизни. В мифах и сказаниях большинства народов хранится память о богах и людях, рожденных не только землею, но и морем. Все они рассказывают о сыновьях и дочерях моря и воды. Богиня женской красоты Афродита поднялась из пены морских волн. Но вода родила и других детей, и нам предстоит узнать о «детях моря», о необузданных «вспенивателях моря», мало похожих на пленительный образ восставшей из пены женственной красоты. Внезапно ты видишь иной мир, не похожий на мир земли и твердой суши. Теперь ты можешь понять, почему поэты, натурфилософы и естествоиспытатели ищут начало жизни в воде, а Гёте пропевает в своем торжественном стихе:

Всё из воды возникло,Всё водою хранится,Океан! Нам твое вечное правленье даруй![1]

Родоначальником учения о воде как первоистоке всякого бытия чаще всего называют греческого натурфилософа Фалеса Милетского (ок. 500 года до н. э.). Но оно древнее и в то же время моложе Фалеса. Оно вечно. В прошлом, девятнадцатом столетии мысль о том, что человек и вся жизнь произошли из моря, была особенно близка Лоренцу Окену – ученому высокого ранга. И в тех родословных, что конструируют ученые-дарвинисты, рыбы и наземные животные располагаются на разных ветвях, рядом и друг за другом. Морские живые существа выступают здесь предками человека. Доисторический период, как и древняя история человечества, кажется, подтверждают океаническое происхождение. Видные ученые открыли, что наряду с «автохтонными», то есть земнорожденными, были и «автоталассные», то есть лишь водою определенные народы – народы, которые никогда не были сухопутными, а о твердой земле им довольно было знать, что она – граница их всецело морской экзистенции. На островах Южного моря в лице полинезийских мореплавателей – канаков и савосов – мы встречаем последних представителей такого рода людей-рыб. Их существование, воззрения на мир и язык были всецело связаны с морем. Наши взгляды на пространство и время, добытые на твердой земле, были бы им чужды и непонятны, как и нам – сухопутным людям – мир всецело морских людей показался бы малопонятным, иным миром.

Итак, вопрос сводится к одному: какова наша стихия? Мы дети земли или моря? Здесь не получится просто выбрать одно из двух. Древние мифы, современные естественно-научные гипотезы и результаты исследований ранней истории оставляют открытыми оба этих вопроса.

2

Слово «стихия» (элемент)[2] всё же требует краткого объяснения. Начиная с упомянутого философа Фалеса и со времен ионической натурфилософии мыслителей-досократиков, то есть примерно с 500 года до нашей эры, европейские народы вели речь о четырех стихиях. С тех самых пор и вплоть до сегодняшнего дня четыре стихии – земля, вода, воздух и огонь – неискоренимо живут в представлениях, несмотря на всю научную критику. Современное естествознание разложило четыре элемента; сегодня ему известно более девяноста совершенно иначе структурированных «элементов», и они считаются простейшим веществом, которое нельзя ни расщепить, ни разложить современными химическими методами. Поэтому элементы, с которыми оно работает практически и теоретически, не имеют с теми четырьмя видами первоматерии ничего общего, кроме названия. Никто из современных физиков или химиков не скажет, будто один из четырех древних элементов – это единственный «первоматериал» мира, как Фалес Милетский говорил про воду, Гераклит Эфесский – про огонь, Анаксимен Милетский – про воздух, а Эмпедокл Акрагантский – про четыре корня всех вещей. Уже сам вопрос, что именно тут значит первоматерия, первоматериал, основа или корень, увел бы нас в сторону необозримых проблем как натурфилософского и физикалистского, так и теоретико-познавательного и метафизического порядка. И несмотря на это, в нашем историческом рассмотрении мы всё-таки можем придерживаться четырех стихий. Собственно говоря, для нас они простые и наглядные имена. Это обобщенные знаки, указывающие на великие возможности человеческой экзистенции. Поэтому мы осмеливаемся употреблять их и сегодня, и в особенности говорим о силах суши и силах моря в смысле, подсказанном этими стихиями.

«Стихии» земли и моря, о которых пойдет речь далее, нельзя поэтому представлять себе просто как естественно-научные величины. Иначе они сразу же распадутся на химические вещества, то есть с исторической точки зрения превратятся в ничто. Проистекающие из них определения, в особенности относящиеся к сухопутным и морским формам исторической экзистенции, тоже не возникают с принудительностью механизма. Будь человек живым существом, которое полностью определяется окружающим миром, то он был бы соответственно сухопутным животным, или рыбой, или птицей, или какой-нибудь фантастической помесью этих элементарных определений. Чистым типам четырех стихий, в особенности чисто земным и чисто морским людям, вряд ли было бы дело друг до друга; они были бы просто-напросто противопоставлены друг другу безо всякой связи, и чем более чистыми они были бы, тем менее они были бы связаны. Из их смешения возникли бы удачные и неудачные типы, дружба и вражда наподобие химического сродства или контраста. Существование и судьба человека определялись бы только природой, как у зверей или растений. Можно было бы только сказать, что одни пожирают других, а другие живут в симбиозе. Не было бы никакой человеческой истории как человеческого действия и человеческого решения.

Но ведь человек – существо, которое не растворяется без остатка в окружающем мире. Ему под силу исторически овладеть своим существованием и сознанием. Он знает не только рождение, но и возможность перерождения. Там, где перед нуждой и опасностью животные и растения беспомощно гибнут, он может спастись благодаря своему духу, благодаря упорному наблюдению и размышлению, благодаря решительному выбору нового существования. У него есть простор, где могут разыграться его сила и историческая мощь. Он способен выбирать, а в известные исторические моменты может выбрать и саму стихию как новую общую форму своей исторической экзистенции, на которую он решается собственными поступками и достижениями и которой он себя подчиняет. В этом смысле он сумел постичь, как сказано поэтом, «свободу отправиться, куда захочет»[3].

3

Всемирная история – это история борьбы морских держав против держав сухопутных и борьбы сухопутных держав против держав морских. Французский специалист в области военной науки адмирал Кастекс дал своему обобщающему труду подзаголовок «Море против суши», «La Mer contre la Terre». Тем самым он продолжает великую традицию.

Уже в древние времена люди подметили элементарную противоположность земли и моря, и даже в конце девятнадцатого столетия трения между Россией и Англией любили изображать как борьбу медведя с китом. Кит здесь – колоссальная мифическая рыба, Левиафан, о котором мы еще кое-что услышим, а медведь – один из многих символических представителей наземных животных. Согласно средневековым толкованиям так называемых каббалистов, всемирная история – это история борьбы могучего кита Левиафана с не менее могучим земным зверем Бегемотом, которого представляли в облике быка или слона. Оба имени – Левиафан и Бегемот – происходят из книги Иова (главы 40 и 41). И вот, говорят каббалисты, Бегемот старается разорвать Левиафана своими рогами и зубами, а Левиафан пытается закрыть своими рыбьими плавниками пасть и нос земного зверя, дабы тот не мог ни есть, ни дышать. Эта картина – с наглядностью, которую может дать только мифологический образ, – изображает блокаду сухопутной державы со стороны державы морской, которая хочет отрезать сушу от снабжения и уморить ее голодом. В этой борьбе гибнут обе борющиеся силы. Тогда евреи, как говорят каббалисты, устраивают тысячелетний праздничный «пир Левиафана», о котором Генрих Гейне рассказывает в знаменитом стихотворении. Когда речь заходит о таком толковании пира Левиафана, чаще всего цитируют каббалиста Ицхака Абрабанеля. Он жил с 1437 по 1508 год – в эпоху великих открытий, служил казначеем сначала при португальских, затем при кастильских королях и умер известным человеком в Венеции в 1508 году. Стало быть, он знал мир с его богатствами и понимал, о чем говорит.

Теперь бросим взгляд на перипетии всемирной истории с точки зрения упомянутой борьбы земли и моря.

Мир греческой древности возник благодаря мореходству и войнам морских народов. «Не зря воспитал его морской бог». Морская держава, правившая островом Крит, выгнала пиратов из восточной части Средиземного моря и построила культуру, необъяснимая притягательность которой открылась нам благодаря раскопкам Кносса. Тысячу лет спустя свободный город Афины в морском сражении при Саламине (480 год до н. э.) защищался от своего врага, «многоповелевающих персов», за деревянными стенами, то есть на кораблях, благодаря чему и выиграл морское сражение. В ходе Пелопоннесской войны эта держава уступила Спарте, впрочем, та, как сухопутная держава, была не в состоянии объединить греческие города и племена и возглавить греческую империю. Напротив, Рим с самого начала был италийской крестьянской республикой и чистой сухопутной державой, которая в борьбе против морской и торговой державы Карфагена вознеслась до империи. Римскую историю и в целом, и в частностях нередко сравнивали с другими всемирно-историческими конфронтациями и ситуациями, особенно на этом отрезке противостояния между Римом и Карфагеном. Подобные сравнения и параллели бывают весьма поучительны, но часто приводят и к явным противоречиям. Так, английскую мировую империю сравнивают то с Карфагеном, то с Римом. Сравнения эти – палка о двух концах: берись за любой конец и поворачивай как вздумается.

Вандалы, сарацины, викинги и норманны вырвали господство над морями из рук клонившейся к своему закату Римской империи. После череды неудач арабы завоевали Карфаген (698) и основали новую столицу Тунис. Так началось их многовековое господство над западной частью Средиземного моря. Восточная часть Римской империи – Византийская империя с центром в Константинополе – была прибрежной империей. В ее распоряжении всё еще был сильный флот и таинственное оружие под названием «греческий огонь». Впрочем, она была поглощена обороной. При этом Византии как морской державе удалось то, чего империя Карла Великого – сухопутная держава в чистом виде – сделать не смогла: она стала подлинным «сдерживателем», «катехоном», как называют это по-гречески; несмотря на свои слабости, ей удавалось много сотен лет «держаться» в борьбе против ислама, препятствуя полному арабскому завоеванию Италии. Иначе Италия была бы включена в исламский мир, как уже было с Северной Африкой, где истребили антично-христианскую культуру. Благодаря крестовым походам в христианско-европейском мире возникла новая морская держава – Венеция.

Тем самым во всемирной истории появляется новое мифическое имя. Почти половину тысячелетия Венецианская республика считалась символом морского владычества и богатства, основанного на морской торговле, блестящим достижением высокой политики и в то же время – «самым странным порождением экономической истории всех времен»[4]. Всё, чем восхищались почитатели Англии с восемнадцатого по двадцатое столетие, прежде уже было предметом восхищения в случае с Венецией: огромное богатство; непревзойденное дипломатическое мастерство, с которым эта морская держава использовала противоречия между сухопутными державами и вела войны чужими руками; аристократическое устройство, благодаря которому, казалось, удалось решить проблему внутриполитического порядка; терпимость к религиозным и философским мнениям; убежище для свободных умов и политической эмиграции. К этому добавляется волшебная притягательность пышных праздников и красота искусства. Один из таких праздников особенно будоражил воображение людей и помогал поддерживать мировую славу Венеции: легендарное «обручение с морем», sposalizio del mare. Ежегодно на день Вознесения Христа – Sensa (то есть восхождение) – дож Венецианской республики на великолепной церемониальной галере «Букентавр» выходил в море и в знак обручения с морем бросал в волны кольцо. Венецианцы, их соседи и гости из далеких стран видели в этом убедительный символ того, что рожденная морем сила и рожденное морем богатство получали мифическое освящение. Впрочем, нам еще только предстоит узнать, как на самом деле обстоит с этим изящным символом, если смотреть на него в перспективе стихий.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Гёте И. В. Песнь духов над водами / пер. Н. В. Станкевича. Здесь и далее, кроме особо оговоренных случаев, примеч. пер.

2

У Шмитта – везде Element и его однокоренные, от лат. elementum, соответствующего др. – греч. στοιχεῖον (первоначало, элемент, стихия). Далее мы употребляем «элемент» и «стихия» как синонимы.