Былина о счастье

Немая сцена длилась недолго. Гнев медицины был страшен: меняс треском, позором и вещами выставили вон из роддома как «злостнуюнарушительницу».

Целую неделю я, как вольная птица, наслаждалась последнимиденьками без пеленок, пока моя подружка томилась в тесных стерильных палатахпод надзором нянечек. В итоге наши дочки родились с разницей всего в два дня.Только одна — в «царских» условиях, а вторая — у мамы-нарушительницы,которая едва успела вернуться из своего «позорного выгула».

***Живая память: Путеводитель в вечность

О кладбищах не принято писать — их сторонятся, кутаясь вкокон навязанной грусти. Но почему это чувство так прочно живет в нас? Ведьуход — такое же обязательное и естественное событие, как и рождение. Каждый,кто был здесь до нас, плел свою нить в общем узоре мира. И сегодня я говорю им:«Спасибо». Спасибо за напоминание о том, как бесценен каждый наш день.

Мир по-разному хранит тишину ушедших. В Омане я виделапустынные площади, усыпанные лишь камнями — строгая и суровая память. В Европе— застывшие в камне и бронзе скульптуры, превращающие скорбь в высокоеискусство. В наших деревнях — простые кресты под сенью берез. Но для кого всёэто? Для тех, кто ушел? Или для нас, чтобы было куда прийти и помолчать?

Помнить можно и без гранитных плит. Благодарность роду живетв сердце, а не в камне. Но человечество ищет новые смыслы. Сейчас рождаетсяудивительный способ прощания: человека, словно младенца, усаживают в биокапсулус землей и ростком дерева. Плоть питает корни, и память прорастает в мир живой,шелестящей листвой. Станет ли это традицией у нас? Время покажет.

Но, пожалуй, самый фантастический пример того, какпревратить финал в торжество жизни и любви, оставил нам Сальвадор Дали.Для своей музы Галы он подготовил не просто склеп, а настоящий замокв Пуболе. Дали верил, что смерть — это всего лишь очередная декорация, которуюможно переиграть. В крипте замка он приказал установить два саркофага, а вразделяющей их каменной стене — прорубить специальное отверстие. Великийсюрреалист хотел, чтобы даже там, в вечном сне, они с Галой могли протянутьруки и держаться друг за друга. Эта деталь превращает холодный камень в живоерукопожатие, а саму смерть — в бесконечный праздник преданности.

Есть и другие пути. Одна моя знакомая поднялась на высокуюгору и, исполняя последнюю волю близкого, развеяла его прах по ветру. Теперь он— часть этого воздуха, часть этой свободы.

Каждый из нас однажды задумывается о своем финальном месте.Как передать это близким? Через строгое завещание, тихое письмо илидоверительную просьбу за чашкой чая? Каждый сам выбирает свой путь в вечность.Главное, чтобы эта память была не тяжелым грузом, а теплым и живым светом. Япишу об этом без тени грусти. Ведь пока мы помним и благодарим — никто неисчезает бесследно.

***Прерванный полет и музыка сердца

В семейной истории бывают повороты, похожие на крутое пике. Мой папа родился в мире, где накрахмаленные скатерти, обеды по расписанию и тихий шепот интеллигентного дома были нормой. Сын инженера и учительницы математики, внук преуспевающего портного, он рос в атмосфере «старой школы», где ценились знания и манеры. Но судьба распорядилась иначе: двухэтажный дом сменился теснотой деревянного барака в шахтерском поселке.

Для юноши-выпускника это было испытанием на прочность. Но именно там он нашел друга, с которым прошел плечом к плечу через всю жизнь. И именно там в его сердце поселилась мечта о небе. Папа поступил в летное училище, но по загадочным, необъяснимым причинам не окончил его. Эта несбывшаяся мечта — гул моторов и бескрайняя синева — осталась с ним навсегда, тихой грустью в глубине глаз.

Он был настоящим книгочеем, эрудитом, чей ум требовал постоянной пищи. В 22 года он стал отцом сына, а через пять лет в его жизни появились мы — дочки-двойняшки. Я помню его удивительно спокойным, добрым и невероятно сильным.

В нем жила душа созидателя. Его пальцы, привыкшие к тончайшей работе, могли вернуть к жизни сломанные часы или составить сложнейшую электрическую схему. У него была целая стопка патентов на изобретения — свидетельства ума, опережавшего свое время. Даже бытовые трудности он превращал в инженерную задачу: я до сих пор помню, как он в одиночку перестилал полы в квартире, придумав хитрую схему перемещения огромных книжных шкафов.

А еще у папы был чудесный мягкий голос и безупречный слух. Если вы вдруг ловите себя на том, что тихонько мурлыкаете под нос любимый мотив — знайте, это его наследство. Это его музыка звучит в вас.

Он прожил короткую жизнь — всего 55 лет. Но это не было медленное угасание. Это была яркая, мощная вспышка света, тепла и таланта, которая до сих пор согревает нашу семью.

***Закрытаядверь в небо

Иногда судьбаделает резкий поворот, который в юности кажется катастрофой, а для сердцаостается незаживающим шрамом на всю жизнь.

Для моего папытаким поворотом стал переезд. Из большого красивого города семья внезапно сорваласьв шахтерский поселок. Деду, человеку с высшим образованием, предложили тамдолжность — в те времена такие места «давали» только своим. Для папы-выпускникаэтот переезд стал тяжелым испытанием: менять школу в последний год — этоогромный нервный комок.

Но именно тамон встретил двух братьев, ставших ему верными друзьями. Старший из них грезилавиацией и собирался в летное училище. Эта мечта, яркая и высокая, захватила имоего папу. Он учился легко, с азартом, и вскоре оба друга уже носиликурсантскую форму. Казалось, небо уже в руках.

Но через двагода судьба захлопнула дверь. На руках появилась экзема — кожа сохла, лопаласьи мокла. В летном училище с таким диагнозом не церемонились: папу отчислили.Его мечту перечеркнули медицинским заключением, отправив дослуживать армейскийдолг в обычную часть на Урале.

Это отчислениестало для папы личной драмой, которую он глубоко переживал всю жизнь. Другуспешно окончил училище и стал ведущим летчиком, а папа остался на земле, храняв душе горечь несбывшегося. Но, несмотря на эту боль, они пронесли свою дружбучерез десятилетия. Вместе летали на вертолетах на рыбалку, вместе отмечалипраздники — папа словно прикасался к своей мечте через успехи друга.

А экзема упапы со временем прошла сама собой... Чтобы спустя десятилетия напомнить осебе. Эта же болезнь внезапно появилась у старшего внука моего папы, сына моегобрата. Как когда-то у деда, она возникла из ниоткуда и так же бесследноисчезла, оставив нас в раздумьях о том, как странно переплетены наши судьбы.

Всё в жизнисвязано невидимыми нитями. И даже закрытая дверь в небо не смогла оборвать нитьнастоящей мужской дружбы. Знай свои корни, и ты поймешь, что даже наши печали —это часть большого и важного узора.

***Книги, Бидструп и ароматмахорки

В нашем советском детстве статус измерялся не айфонами, атоннами макулатуры. Чтобы раздобыть заветный том Александра Дюма, нужно былособрать все окрестные газеты, связать их в неподъемные тюки и сдать в пункт приемаради крошечного талончика — «билета в рай» для книголюба.

Благодаря папиному упорству у нас была Библиотека!Огромный шкаф во всю стену торжественно стоял в самой большой комнате и вызывалобоснованную зависть у каждого входящего. Мы с сестрой тоже были экспертами… покорешкам. Мы виртуозно умели «козырнуть» фамилиями: небрежно бросить гостям«Жорж Санд» или «Хемингуэй», хотя на деле просто знали их местоположение наполке.

По-настоящему мы читали только одно издание — четырехтомниккарикатур Херлуфа Бидструпа. Нашим «интернетом» был любимый серо-зеленыйтретий том с рассказами в картинках. Их можно было рассматривать бесконечно! Акогда мы приставали к папе с вопросами «почему?» и «как?», он игриво отправлялнас к шкафу: «Сами найдите ответ». Так он приучил нас к главному навыку в жизни— уметь искать информацию самостоятельно.

Но самое сокровенное происходило в другом месте. Советскиеквартиры не баловали простором, и папиным единственным «читальным залом» былкрошечный туалет размером со скворечник. Там он уединялся надолго, скручивалсигарету из махорки и курил, погружаясь в чтение или разгадывание кроссвордов.

Я, маленькая девчонка, караулила этот момент. Как толькодверь открывалась, я бегом бежала в этот «кабинет» не ради нужды, а чтобывдохнуть густой, маслянистый аромат дыма. Это был мой единственный и совершеннонеповторимый опыт «курения» — пассивный, уютный и пахнущий папиными книгами.

До сих пор кажется: чтобы найти ответ на самый сложныйвопрос, нужно просто открыть серо-зеленый том Херлуфа или почувствовать тотсамый запах махорки из детства. Интересно, знают ли мои внуки, что такоемакулатура и кто такой Бидструп? Или для них это прозвучит как заклинание издревней магии? Пожалуй, отправлю их… К шкафу… пусть сами ищут ответ.

***Корни

Есть моменты, которые время не стирает, а только делаетчетче, как старое фото в проявителе.

Наше последнее лето. Я увозила детей на Иссык-Куль — море неморе, но на что хватило финансов. Мы ждали машину, суетились. Папа, желаянапоследок порадовать внуков, сбегал в магазин и принес мороженое. Но тутвзревел мотор — приехал знакомый начальник, попутка, ждать не принято. Вещи вбагажник, детей в салон… Папа протягивает им открытую пачку, а я в спешке: «Нукуда сейчас? Дорога, машина ждет, неудобно водителя задерживать!»

Мы уехали. Я махала в заднее стекло, а папа так и осталсястоять на обочине. В его руках «плакало» мороженое, которое дети так и неуспели лизнуть.

Отдых не задался: ледяной ветер, холодная вода, предчувствиебеды. А потом — сон: покойная бабушка у черной, свежеперекопанной грядки сажаетцветок. Сердце оборвалось. Без мобильных, без связи, я просто знала — надодомой. Когда мы переступили порог квартиры, меня обдало могильным холодом.Вместо приветствия прозвучало: «Сегодня похороны».

Три сотни километров в обратном пути как в тумане. И первыйвзгляд на него: спокойный, красивый и такой молодой. Ему было всего 55. Сейчас,перешагнув этот возраст, я понимаю — это не время уходить для сильного мужчины.Диагноз «повторный инфаркт» спустя тридцать лет открылся мне совсем с другойстороны.

Все началось с визита к «классному специалисту». У папывыпал первый зуб, и стоматолог вынес вердикт: «Ставим мосты». По егорекомендации папе удалили шесть или семь совершенно здоровых зубов. Этот мострухнул через пять лет. И сильный мужчина в 55 лет в одночасье почувствовал себянемощным стариком. Это был сокрушительный удар по достоинству, тяжелейшееэмоциональное переживание, которое и «выключило» сердце.

Спустя двадцать лет, приближаясь к своему юбилею, я нашласвоего врача. Он сказал слова, которые стали моим девизом: «Запомни, любойсамый модный штырь хуже собственного корня. Борись за свои корни допоследнего!»

Сегодня я счастлива: у меня нет ни одного импланта, ясохранила всё своё. И этот рассказ — не про стоматологию. Он про то, что вжизни нет «исправлений». Нельзя вернуться на ту дорогу и забрать у отцамороженое. Нельзя вернуть те зубы, что по ошибке назвали «лишними».

Но можно выучить урок: боритесь за свои родные корни — и вкресле врача, и в родительском доме. Сохраняйте то, что дано природой и кровью,как саму жизнь. Будьте здоровы. И не спешите уезжать, пока мороженое в рукахблизких еще не успело заплакать.

***Память на кончиках пальцев

Бабушка всегда встречала гостей хлебосольно. Главным героем дома был стол. В детстве он казался огромным, и только повзрослев, я поняла, что в нем был едва ли метр — просто для праздников в центр вставляли специальную доску, раздвигали края и накрывали тяжелой бордовой скатертью с кисточками. Я помню её так отчетливо, потому что она была одна-единственная, «на выход», и до сих пор кажется мне символом чего-то незыблемого.

Меню не менялось годами, в этом и был уют. Обязательно ставился бигус — тушенная с мясом капуста, горы толченой картошки, соленые грибы, помидоры из трех-литровых банок и огурчики. Центр стола занимали винегрет и голубцы. Хлеб сами не пекли, но всегда был выбор: ароматный «Московский» черный или пышный белый. И, конечно, приправы, от которых перехватывало дыхание — ядреная самодельная горчица и хреновина с чесноком.

Это был настоящий пир под водочку: праздник семейной встречи. Мужчины заводили степенные беседы, женщины хохотали, а мы, дети, носились между ними. А после — ритуал мытья посуды в двух тазах на кухне. В первом — горячая вода с пушистой мыльной пеной, во втором — полоскание. Посуду бережно раскладывали сушиться на полотенцах, а отходы отдавали поросятам. Никакой канализации: всё в ведрах выносили на улицу.

Дом дышал теплом угольной печки. Помню старый дедушкин табурет, на котором он сидел и следил, как разгорается пламя. Зимой встанешь к печке, прижмешься к её горячему боку — и греешься, замирая от счастья. А потом — долгая игра в «Тысячу», наше всё! И обязательное семейное фото на память у печки. Тогда семья казалась большой, а родных- много. Снимков ждали долго, их проявляли и печатали отдельно, и, возможно, именно поэтому они так греют душу сейчас.

Вещи тогда жили долго, передавались по наследству и объединяли нас сильнее, чем любые слова. Этот особый быт, он сохранял душевное тепло и радость общения. До сих пор мои руки сами помнят, как лепить пельмени — можно даже не смотреть на них, пальцы работают до автоматизма. Столько этих «мясных любимчиков» было перестряпано! Помню, как в сенях в больших белых чистых наволочках «веселились» горы свежих пельменей — их стряпали сразу много, надолго.

Память детства жива во мне как самый ценный груз. Это не тяжесть, а фундамент, который не дает замерзнуть в суете взрослой жизни.

***Флоксы за поворотом.

Наша бабушка прожила много лет в доме из черныхкруглых бревен. Эти дома строили в Советстком союзе для шахтеров и называлиБараками. Это были многоквартирные дома с отдельным входом в каждую квартиру. Укаждого был небольшой участок земли, огороженной забором. Дома были с печнымотоплением и каждый (каждый!) хозяин топил свою отдельную печку, заботился оводоснабжении и уборке снега с крыши зимой. Никаких управляющих компаний небыло, каждый управлял делами своего дома. Люди жили каким то единым сообществом,зная всех по имени и обсуждая все семейные вопросы сообща. Прямо в центре улицысооружали удивительный общий туалет с огромной выгребной ямой и специальнымикабинками для справления нужды. Все было сделано из дерева- и двери и пол икрыша. Все продувалось и проветривалось круглый год! И каждому приходилось вдолгие зимние стужи взбираться на ледяную гору специфического желто-коричневогоцвета, чтобы изловчиться и не промахнуться мимо круглого отверстия в накопительдобра.

Так жили дружно и весело многие годы. По вечерам любилисобираться вместе и задорно играли в лото, выигрывая по пятнадцать копеек завчерашний вечер и мечтая отыграться уже сегодня!

И у каждого дома был маленький полисадник с цветами. Былотакое чудесное место и в нашем садике тоже. Бабушка выращивала там астры игеоргины, ландыши и даже калы! Как казалось мне в детстве, это быливеликолепные дорогие королевские цветы! И Каждое первое сентября мы получали вруки букет свежесрезанных фиолетовых и белых Флоксов для школьной линейки. Нокак же было обидно идти туда с домашними цветами…такими простыми инесерьезными! И уже за первым поворотом цветы оказывались в мусорной куче.Почему? Этого ответа у меня нет до сих пор! Как Жаль мне тех букетов!

Много лет пытаюсь вырастить около дома флоксы и никак неполучается… Наверное они помнят мою детскую глупость и не могут простить…

***Летние каникулы и запах сахара

К лету у бабушки был особый подход — это было время нашихпоездок. Дорога на каникулы всегда пахла «хризантемами». Это было наше любимоесухонькое печенье, которое бабушка пропускала через мясорубку. Мы завороженносмотрели, как из железного раструба выходят фигурные жгутики теста, которые онаподхватывала рукой и превращала в пышные порции. Это печенье ехало с нами впоезде, позвякивая в жестяной коробке, и казалось самым вкусным лакомством вмире под стук колес.

А дома нас ждало другое чудо — бабушкины плюшки. Онараскатывала дрожжевое тесто, смазывала его маслом, посыпала сахаром исворачивала в тугую колбаску. Потом — самое интересное: бабушка ловкоскладывала её пополам, делала надрез посередине и выворачивала. На глазахобычный кусок теста превращался в красивое ажурное сердечко. После печки эти«плески» становились золотистыми, сахар внутри плавился в карамель, и ароматстоял такой, что невозможно было дождаться, пока они остынут.

Эти сладости были не просто едой — они были знаком того, чтоначалось лето, что мы дома и впереди только радость.

Мичуринский десант и «скворечники» для избранных

В Советском Союзе не было просто дачников — были мичуринцы. Это звучало гордо, почти как «первооткрыватели земель». У моей бабушки фронт работ был поистине наполеоновским: три участка по три сотки, палисадник с цветами у дома и основной огород, который каждую весну перекапывался с таким рвением, будто там искали золото скифов.

На участках стояли «скворечники» — крошечные домики, в которых с комфортом могли разместиться разве что малыши, садовые гномы или очень компактные карлики. Внутри штабелями лежали лопаты, грабли и тяпки. Перчатки тогда были роскошью: у большинства — обычные тряпочные, а у «элиты» — суровые брезентово-холщовые рукавицы, в которых пальцы сгибались только по праздникам.

Малиновое иго и королева Виктория

Главным врагом и одновременно кормильцем была малина. Эта «зараза» обладала повадками захватчика: один раз посадил — и прощай покой. Она лезла везде, прошивая землю, как вездесущий шпион. Но зимой, когда сибирские морозы стучали в окна, эта малина становилась жидким золотом: толченая с сахаром, вареная, в компотах со смородиной.

А над всем этим великолепием царила Виктория. Клубника была настоящей королевой. Мы собирали её ведрами! Первые урожаи уходили «немичуринцам» — на рынок. На вырученные деньги покупался дефицитный сахар, чтобы закатать в банки всё то, что не успели съесть.

Математика выживания

Главная загадка моей жизни: как бабушка всё это успевала? Она ведь не просто «копалась в земле» — она была заведующей училищем, до этого преподавала математику. Видимо, знание точных наук помогало ей высчитать траекторию тяпки и логистику между тремя участками так, что время в её руках растягивалось.

Пока мы с сестрой носились между делянками с картошкой, морковью и свеклой, бабушка успевала и руководить, и полоть, и засаживать всё «добром».

Бунт в погребе

Дед наш был человеком «белой кости». Мичуринские страсти его не прельщали. Он предпочитал роль стороннего наблюдателя: сидел в доме у окошка, потягивал папиросу и критически оценивал эстетику грядок.

Однажды весной, когда бабушка, согнувшись в три погибели, перекидывала тяжелую сибирскую землю, дед заметил:

— Милая, ну что же ты? Бери чуть левее, грядка-то кривая!

Для нас с сестрой это стало последней каплей. Пока «советчик» спускался в погреб по делам, мы, не сговариваясь, захлопнули тяжелую крышку лаза.

— Сиди там! — крикнули мы, усевшись верхом на крышку. — Пока не пообещаешь не обижать бабушку и не критиковать грядки — не выпустим!

Дед из глубины подполья сначала возмущался, потом торговался, но в итоге капитулировал. Бабушка только улыбалась, вытирая руки о фартук. Она-то знала: в Сибири выживают только те, кто умеет работать, и те, у кого есть надежная «охрана» на крышке погреба.

Высшая арифметика и молочные реки

Когда бабушка вышла на пенсию, её талант к вычислениям нашел применение в самом суровом секторе экономики — уличной торговле из бочек. Утро начиналось с молока. Оно было таким настоящим, маслянистым и сливочным, что казалось, будто в бочке плавает подтаявшее мороженое.

Бабушка восседала на своей заветной табуретке у краника, как королева на троне, а перед ней выстраивалась очередь с бидонами. Тут-то и начиналась настоящая школа жизни.

— Так, три литра — это 84 копейки. Дают рубль. Внучка, сколько сдачи? Быстро! — командовала она.

Пока мы судорожно соображали про 16 копеек, в ход шла «мелочь пузатая»: пятаки, десюнчики, двушки. В голове у бабушки щелкал невидимый калькулятор. Она знала: если «бухгалтерские квадраты» в конце дня не сойдутся хоть на копейку — придется вкладывать свои кровные. Это был лучший в мире бизнес-тренинг: «Продай всё молоко и не останься должна государству».

Квасной матриархат и «сумки безопасности»

Днём молоко сменялось квасом, а жара — азартом. Бабушка виртуозно управляла краником, следя, чтобы пена не воровала объем. Мы, внуки, крутились рядом, впитывая науку: считать надо в уме, четко и без права на ошибку. Брат потом так натренировался, что в физико-математической школе щелкал задачи как семечки, а в шахматы играл вслепую — видимо, представлял вместо фигур шахматные доски из молочных бидонов.

Но самым мифическим этапом её карьеры была работа в магазине с «сумками-гарантами». Это была гениальная система безопасности: покупатель сдавал свои авоськи бабушке, а взамен получал пустую пластиковую сумку и жетон с номером своей ячейки. Считалось, что это магическим образом отобьет желание украсть палку колбасы. Бабушка выдавала эти сумки с таким ответственным видом, будто это были ключи от банковского хранилища.

Семейный подряд

Дома у нас всегда было «молочно и квасно». Математика была нашим коньком, а копейки — нашими учебными пособиями. Благодаря бабушке мы поняли: цифры — это не скучно, это когда у тебя сходится дебет с кредитом после целого дня на солнце.

И даже дед, который так и не научился ровно копать грядки, помалкивал, когда бабушка вечером пересчитывала выручку. Против высшей математики и женщины, державшей в страхе магазинных воришек с помощью пластиковых сумок, не поспоришь!

Чугунный жар и каменные плиты

Зимняя суббота в Сибири всегда пахла углем. Общественная баня встречала нас густым паром и особенным уютом. Там, в женском отделении, царили свои законы. Мы хватали тяжелые серые тазы, которые гулко звенели, если их задеть, и занимали место на скамьях. Это были не изнеженные мраморные лавки, а суровые плиты из шлифованного камня, намертво впаянные в цемент. Они дышали накопленным за день теплом, но сесть на них «просто так» было нельзя — только на чистые полотенца или подстилки.

Бабушка принималась за дело с математической точностью. Она «нашоркивала» нас мылом так усердно, что казалось, вместе с грязью смываются и все мелкие детские грехи. А потом наступал момент истины — ледяное обливание. Этот резкий контраст обжигал, выбивал дух и, как говорила бабушка, «чистил карму» до зеркального блеска.

Снежная чалма и березовая роща

Самый сложный квест начинался после. Попробуйте натянуть колготки на распаренное, влажное тело — это ли не высшее испытание терпения? Бабушка сооружала на наших головах целые архитектурные шедевры: сначала полотенце-чалма, а сверху — тяжелый, пушистый пуховый платок.

И вот мы, превращенные в маленьких «капустных» матрешек, выходили в сибирскую ночь. Дорога домой лежала через березовую рощу. Узкая, натоптанная тропинка петляла между сугробами высотой в человеческий рост. Стоило засмотреться на луну или качнуться — и валенок с тихим «хрусть» проваливался в пухляк. Снег моментально забивался внутрь, таял от тепла, но даже это не могло испортить блаженства. Мы шли разморенные, сонные и абсолютно счастливые.

Морозная нега и тиканье времени

Дома нас ждал финал этой симфонии чистоты. Сбросив с себя все слои одежды, мы с сестрой ныряли в кровать. Простыни, только что принесенные с улицы, пахли обжигающей морозной свежестью — этот запах не спутаешь ни с чем.

На стене мерно тикали старые немецкие часы, отсчитывая минуты нашего безмятежного детства. В комнате плыл уютный полумрак, тело горело после бани, а сон уже уносил нас в далекую, чистую негу. В такие моменты казалось, что мир абсолютно правильный, а бабушка — самый главный человек, который знает секрет вечного счастья.

Продолжение следует.

Странствия по свету: тропы счастья

Австралийскиедневники:

Первый вдох острова Чунга-Чанга

Пятнадцать летназад Австралия распахнула передо мной свои объятия, и это случилось в тотсамый миг, когда родилась моя внучка. В памяти эхом всплыл когда-то услышанныйсовет свекрови: «Держи детей поближе…» Но я смотрю на этот бескрайний океан ипонимаю: а что бы я увидела там, в плену этой близости? Стареющие лица одних итех же знакомых? Нет, я дала своим детям не поводья, а жизнь, свободу и крылья.И в этом моё счастье.

Первое, чтотебя сбивает с ног,— это воздух. Он ошеломляет. Это не влажная тяжесть Таиланда илиВьетнама, не сухой жар Египта или Израиля. Здесь он плотный, теплый, но необжигающий, пропитанный терпким маслом эвкалипта и чем-то еще, совершеннонеуловимым и ласкающим.