Демарис

Подпись оставляю на полях страницы. Чернила давно заменили угольной пастой, но её хватает.

– Следующий раз через три дня, – напоминает кладовщик.

В Нордаре не забывают.

Выходя, на секунду задерживаюсь у теплиц. Под куполами видно движение – люди проверяют печи, укладывают ящики, следят за влажностью. Здесь выращивают всё, что можно заставить расти в этом климате. Это не изобилие, но это стабильность.

И этим город гордится.

Обратная дорога проходит быстрее. Пакет тянет плечо, но вес привычный. На улицах меньше шума – рабочие уже на своих местах.

Дом встречает тишиной. Закрываю за собой дверь, стряхиваю с плеч куртку и на секунду задерживаюсь в тёплом полумраке кухни. В углу стоит железная печь – небольшая, потемневшая от времени, с чугунной поверхностью сверху. Утром Грета её топила, но огонь уже почти погас.

Открываю дверцу, подбрасываю сухой брикет, аккуратно разжигаю снова. Пламя сначала лениво облизывает края, потом разгорается увереннее. Тепло медленно начинает заполнять комнату.

Достаю крупу, пересыпаю в котёл, добавляю воду. Сушёные овощи с лёгким шорохом падают следом. Немного соли, щепотка зелени из теплицы. Когда вода начинает тихо кипеть, режу мясо и отправляю в бульон. Печь потрескивает, в комнате становится уютнее.

Готовка – единственное время, когда мысли текут спокойно. После базы тело всё ещё держит напряжение, но здесь, у огня, оно постепенно отпускает.

Дверь открывается раньше, чем ожидала.

– О, ты сегодня рано, – оборачиваюсь через плечо.

Грета снимает куртку, кидает её на спинку стула.

– Смотрю, ты тоже.

– После первой группы ушла. Никто даже не попросил помочь. Обычно до вечера держат – то подмени кого-то, то возьми ещё один сектор. Сегодня тишина была.

– Повезло, – фыркает она.

Котёл уже готов. Беру тряпку, чтобы снять его с печи, но чугун оказывается горячее, чем рассчитывала. Пальцы на долю секунды соскальзывают, и острый край металлической крышки режет по внутренней стороне ладони.

Резкая боль вспыхивает мгновенно.

Кровь появляется сразу – тёмная, густая, слишком быстро стекает по запястью.

– Чёрт.

– Амира! – Грета уже рядом.

Она хватает со стола чистую ткань, прижимает к руке. Кровь пропитывает её почти сразу.

– Это глубокий порез, – голос у неё напряжённый. – Надо зашивать.

Сжимаю ткань сильнее.

– Всё будет в порядке. Успокойся.

– Ты видела, сколько крови?

– Если будут проблемы, скажу.

Перетягиваю ткань туже, чтобы остановить поток. Боль пульсирует, но терпимая. Кровь постепенно замедляется.

– Садись, – киваю в сторону стола. – Иначе всё остынет.

Грета неохотно отступает, но взгляд её остаётся на руке. Садимся есть. Печь тихо гудит, похлёбка горячая, но она почти не замечает вкуса – всё время смотрит на ткань.

– У тебя уже вся тряпка в крови, – тихо говорит она.

– Потом поменяю.

– Это ненормально.

– Всё под контролем.

Она замолкает, но тревога никуда не девается.

Когда миски пустеют, поднимаюсь первой.

– Пойду перевяжу нормально, – бросаю, направляясь в свою комнату.

Дверь комнаты закрывается тихо. Я остаюсь одна в полумраке, свет из кухни тонкой полосой ложится под дверь. Сажусь на край кровати и начинаю разматывать пропитанную ткань.

Тряпка отлипает неприятно. Ожидаю увидеть разошедшиеся края и новую волну крови.

Но порез уже выглядит иначе.

Кровь почти остановилась. Края стянулись плотнее, чем должны были за такое время. Кожа всё ещё рассечена, но не открыта. Пульсация стихает быстрее, чем положено.

Я смотрю на рану дольше, чем нужно.

Знаю, что будет дальше.

К утру останется тонкая линия. Через день – почти ничего.

Это Кордекс.

То, что сделали тогда, никуда не исчезло.

Пальцы сжимаются чуть сильнее. Беру чистую ткань и перевязываю руку аккуратно, но туже, чем требуется. Не для себя – для Греты. Не хочу объяснять то, что не смогу объяснить.

Когда кто-то отличается слишком заметно, появляются вопросы.

А вопросы в Нордаре редко задают из любопытства.

Я встаю, гашу лампу и выхожу в коридор. В ванной тесно: металлический бак с подогретой водой, грубый кран, зеркало с трещиной по краю. Смываю остатки крови, позволяю тёплой воде немного снять напряжение.

День был тише обычного, но усталость всё равно давит на плечи. Завтра обещала помочь с дополнительными группами – людей больше, инструкторов меньше.

Возвращаюсь в комнату. С улицы доносится глухой стук металла – где-то ещё работают. Город не засыпает полностью.

Я ложусь и подтягиваю одеяло выше плеч.

Тело восстановится.

Главное – чтобы никто не заметил, как быстро.

Просыпаюсь резко. Глаза открываются сразу, без постепенного возвращения. За окном уже светлее, чем должно быть.

Чёрт.

Я сажусь, взгляд падает на стену – слишком поздно. Проспала.

Одеваюсь быстро, почти на автомате. Рубашка, штаны, ремень. Куртку хватаю с крючка уже на ходу. На кухне холоднее, чем вчера вечером. Печь давно погасла.

Беру со стола хлебной брикет, отламываю кусок, быстро запиваю водой. Нет времени готовить что-то нормальное.

Из комнаты выходит Грета, ещё сонная, волосы растрёпаны.

– Амира, ты чего так шумишь?

– Чёрт, легла пораньше и всё равно проспала. Нет времени, надо бежать.

Она подходит ближе, и взгляд её неожиданно останавливается на моей руке.

Я тоже смотрю.

Тряпки нет.

На месте вчерашнего пореза – тонкая розовая линия. Кожа стянута, почти ровная. Ни припухлости, ни крови.

Секунда тишины.

– Твой порез? – голос у неё уже не сонный. – Я видела вчера глубокую рану.

Я машинально убираю руку за спину.

– Тебе показалось. Ничего там не было.

Грета хмурится.

– Амира, я видела.

Я встречаю её взгляд спокойно, слишком спокойно.

– Не бери в голову.

Она хочет что-то сказать ещё, но я уже натягиваю куртку и застёгиваю её до подбородка.

– Вечером поговорим, – бросаю на ходу.

Дверь открывается, холодный воздух сразу бьёт в лицо. Я выхожу из дома, не оглядываясь.

И только когда дверь за спиной закрывается, позволяю себе сжать ладонь в кулак.

Слишком быстро.

Надо быть осторожнее.

Холод быстро приводит в чувство. Я иду привычным маршрутом к базе, через узкие улицы Нордара, где утро уже давно началось. Рабочие тащат металл, у теплиц клубится пар, патруль проходит мимо, не задерживая взгляда. Всё движется по расписанию. Здесь никто не стоит без дела.

Тренировочная площадка встречает гулом голосов. Первая группа уже выстроена. Десять человек, всё те же напряжённые лица, всё та же смесь страха и упрямства. Я прохожу вдоль строя, отмечая стойку, положение ног, как они держат плечи. Кто-то слишком зажат, кто-то, наоборот, слишком уверен.

– Разминка. Без спешки. Чисто.

Они начинают движение. Я останавливаю двоих, поправляю корпус, показываю, как переносить вес. Один пытается спорить – взгляд дерзкий, почти вызывающий. Я даю ему атаковать. Он идёт слишком широко, слишком открыто. Смещение плеча, резкий шаг, и он уже на земле.

– Ещё раз, – говорю спокойно.

Через полчаса споры исчезают. Остаётся работа.

Когда группа уходит, площадка на секунду пустеет. Я вытираю ладони о штаны и уже собираюсь идти к административному блоку, когда ко мне подходит старший инструктор.

Рон.

Высокий, коротко остриженный, с шрамом вдоль виска. Он всегда двигается без лишних слов.

– Следующая группа через пять минут, – говорит он. – Корвин уже предупредил, чтобы ты осталась. Людей много, тренеров не хватает.

– Поняла, – отвечаю.

Он коротко кивает и уходит, не задерживаясь.

Через несколько минут на площадку заходят новые.

Старше. Движения жёстче, взгляды тяжелее. Эти уже не новички в чистом виде. У них в глазах меньше сомнений и больше амбиций.

Я выстраиваю их в линию.

– Здесь никто не герой. И никто не особенный. Покажете, на что способны.

Тренировка начинается сразу. Удары точнее, скорость выше. Я проверяю стойку каждого, смотрю, как они двигаются в паре, как держат дистанцию. Один идёт слишком агрессивно – выдыхается через две минуты. Другой, наоборот, ждёт. Я заставляю его атаковать первым.

Тренировка идёт в полную силу, когда я замечаю движение у входа.

Сначала кажется, что это просто очередная смена патруля. Но шаги слишком слаженные. Слишком много людей.

В зал входят бойцы городской охраны. Не двое. Не трое. Целая группа. В полном снаряжении, с оружием. Их взгляды не скользят по площадке – они направлены прямо на меня.

Группа сбиваются с ритма. Один опускает руки. Второй делает шаг назад.

Я выпрямляюсь.

Они идут ровно, не ускоряясь. И останавливаются в нескольких шагах.

Главный – высокий, с тёмной нашивкой на груди – смотрит на меня без эмоций.

– Ты идёшь с нами.

Несколько секунд я просто смотрю на него.

– Что случилось? – спрашиваю ровно. – Я ничего не нарушала.

Ответа нет.

Он резко хватает меня за руку. Пальцы сжимаются жёстко, до боли.

– Если будешь сопротивляться – потащим силой.

Внутри на секунду вспыхивает раздражение. Инстинкт дёрнуться, освободиться. Я прекрасно знаю, как.

Но заставляю себя остановиться.

Я ничего не сделала.

Это либо недоразумение, либо хотят что-то выяснить.

Я медленно высвобождаю руку из его захвата.

– Не нужно. Я сама пойду.

Он смотрит на меня несколько секунд, оценивая. Потом отпускает окончательно.

Мы выходим с базы.

Дорога кажется длиннее обычного. Мы идём через центральные улицы, мимо складов, мимо теплиц, мимо жилых блоков. Люди оборачиваются, но быстро отводят взгляды. В Нордаре не принято задавать вопросы, когда рядом идёт охрана.

Чем дальше, тем меньше жилых домов. Камень становится грубее, заборы выше. Я замечаю низкий металлический периметр впереди – участок, куда обычных жителей не пускают.

Там медблок.

Там работает Грета.

Сердце на секунду сбивается.

Неужели она сказала?

Мысли накрывают резко, неприятно. Вчерашний порез. Её взгляд утром.

Я стискиваю зубы.

Нет. Это глупость. Если бы она хотела – сказала бы ещё вчера.

Это что-то другое.

Меня проводят внутрь.

Коридоры узкие, освещение тусклое. Двери по обе стороны, одинаковые, без табличек. Запах – металл, лекарственные растворы, холодный камень.

Мы останавливаемся у одной из дверей.

– Проходи.

Я вхожу.

Кабинет просторнее, чем ожидала. В центре стол. За ним сидит пожилой мужчина. Худой, с редкими седыми волосами, пальцы длинные, сухие. Взгляд внимательный, изучающий.

– Садись, – говорит он спокойно.

Я не спорю. Сажусь напротив, держу спину прямо.

Дверь за спиной открывается снова.

Я поворачиваю голову.

В кабинет входит Корвин.

Он не громоздкий, не давит физической силой. Телосложение собранное, подтянутое. Движения экономные, выверенные. На нём простая тёмная форма без лишних знаков.

Но взгляд.

Холодный. Прямой. Не просто смотрит – разбирает. Словно видит под кожей, под словами, под мыслями.

Внутри поднимается волна тревоги. Настоящей.

Я заставляю себя не опускать глаза.

Корвин подходит к столу, садится рядом со стариком, и теперь они оба смотрят на меня.

Молча.

И тишина в кабинете становится слишком плотной.

Глава 5

Амира

Корвин смотрит на меня так, что по коже проходит холодная дрожь. Не грубый, не тяжёлый взгляд – чистый, расчётливый. Он не просто видит меня, он разбирает на части. Мурашки поднимаются по спине, и я ненавижу, что тело реагирует раньше разума.

Несколько секунд никто не говорит ни слова.

Тишина давит.

– Мы слышали о твоей регенерации, – произносит он наконец спокойно. – И хотим знать всё.

Он не уточняет, что именно. Не задаёт прямых вопросов. Не требует подробностей.

Просто предлагает говорить.

Я смотрю на него, затем на старика рядом. Тот наблюдает молча, сцепив пальцы.

– Я не понимаю, о чём вы говорите, – отвечаю ровно.

Корвин едва заметно усмехается. Не улыбка – тень понимания.

– Понимаешь, – мягко возражает он. – И лучше тебе самой всё рассказать. Мы всё равно проверим.

Он говорит это без угрозы в голосе. Но от этой спокойной уверенности становится не по себе.

– Я ничего не сделала, – произношу медленнее. – И не понимаю, почему я здесь.

Взгляд скользит по кабинету. Стены. Стол. Закрытая дверь. Возвращаюсь к ним.

Корвин стучит пальцами по столу – размеренно, без спешки. Он отсчитывает время.

– Значит, добровольно говорить ты не хочешь.

Не вопрос.

Факт.

В голове мелькает мысль о Грете. Возможно, она сказала. Возможно, просто описала порез. И что? Даже если так – что они сделают? Проверят. Убедятся. Подумают, что редкая особенность.

Это не преступление.

Я всё ещё не жду худшего.

Корвин поднимается со стула. Обходит стол. Останавливается рядом и склоняется чуть ближе. Его голос становится тише.

– Охрана.

Дверь открывается мгновенно. Входят двое.

– Запереть её.

Сердце сбивается.

– Что значит запереть? – вырывается прежде, чем успеваю остановить себя.

Корвин смотрит прямо в глаза.

– Мы давно вылавливаем таких, как ты.

Холод проходит по телу мгновенно.

Таких, как ты.

В памяти вспыхивает одно слово.

Сектор А.

И в этот момент приходит понимание – им нужно не просто подтверждение. Им нужно больше.

Дверь распахивается шире, и в кабинет заходят двое охранников.

Без лишних слов.

Один хватает меня за плечо, второй – за руку. Пальцы впиваются до боли. Я резко дёргаюсь, пытаюсь вывернуться, инстинктивно ищу точку опоры, угол, движение – но их двое, и они старше, тяжелее, сильнее.

– Отпустите! – вырывается сквозь зубы.

Ответа нет.

Меня поднимают со стула так резко, что ноги на секунду теряют опору. Пытаюсь ударить локтем назад – один из них перехватывает, выкручивает руку. Боль простреливает плечо.

– Не сопротивляйся, – сухо бросает кто-то из них.

Я всё равно дёргаюсь. Тело действует быстрее головы. Но захват только усиливается.

Они выводят меня в коридор.

Шаги гулко отражаются от стен. Я стараюсь запомнить повороты – налево, длинный коридор, направо. По обе стороны – двери с маленькими окнами. За стеклом мелькают столы, металлические стойки, силуэты людей в светлой форме.

Лаборатории.

Внутри что-то холодеет.

Я пытаюсь вырваться ещё раз, но один из охранников прижимает меня к стене на секунду, выбивая воздух.

– Хватит.

Мы идём дальше по коридору, и шаги звучат глухо, отражаясь от стен. Воздух становится тяжелее, пространство сужается, пока впереди не появляется белая дверь с узким прямоугольным окошком. Они останавливаются, один из них тянется к замку. Щелчок разрезает тишину. Дверь открывается.

Меня резко толкают внутрь.

Я спотыкаюсь, едва удерживаюсь на ногах, успевая поймать равновесие в последний момент. За спиной сразу захлопывается дверь, и металл глухо отзывается в замкнутом пространстве.

Секунда.

Потом я резко разворачиваюсь и с силой бью ладонью по двери.

– Откройте! Чёртову дверь! Откройте! Вы не имеете права!

Кулак снова ударяет по металлу. Звук глухой, бесполезный.

– Успокойся.

Голос за спиной.

Мужской.

Я резко оборачиваюсь.

У дальней стены стоит мужчина. Высокий, крепкий, собранный. Плечи широкие, движения спокойные, выверенные. Не рыхлый, не тяжёлый – сухая сила, натянутая под кожей. Взгляд внимательный, без паники. Он наблюдает за мной так, как человек, который уже прошёл этот момент.

Только сейчас начинаю замечать помещение.

Комната больше, чем казалась сначала. Несколько металлических коек вдоль стен. Небольшие столы. У дальней стены – ещё одна дверь, закрытая. Свет холодный, ровный.

Здесь живут.

Это не временная камера.

На одной из коек сидит девушка примерно моего возраста. Худощавая, с тёмными волосами, собранными в низкий хвост. Она смотрит на меня внимательно, без удивления, новых сюда приводят не впервые.

Меня втолкнули, и я даже не увидела всего этого – только дверь и собственную панику.

Сейчас дыхание постепенно выравнивается.

Я смотрю на мужчину.

– Кто вы такие?

Голос звучит резче, чем хотелось бы, но я не собираюсь делать вид, что всё в порядке.

Девушка медленно поднимается с койки. Движения спокойные, без резкости. Мужчина всё это время молчит, но теперь делает шаг вперёд, ближе ко мне.

– Раз ты здесь, – произносит он низко, – значит, ты такая же, как и мы.

Я хмурюсь.

– Что значит такая же, как и вы?

Они переглядываются.

И тогда слова сами срываются с губ, тише, чем хотелось бы:

– Одна из детей Сектора А.

Холод снова проходит по позвоночнику. Это не просто догадка. Это факт, который я произнесла вслух.

Девушка замечает мою реакцию.

– Успокойся, – говорит она мягче. – Я всё объясню. Проходи, садись. Это будет долгий разговор.

Несколько секунд я стою на месте. Потом подхожу и сажусь на соседнюю койку. Ладонью провожу по лицу, стараясь выровнять дыхание. Сердце всё ещё бьётся слишком быстро.

Я поднимаю на них взгляд.

– Рассказывайте.

– Меня зовут Кира, – говорит девушка. – А это Рейд. Нас поймали несколько месяцев назад. Думаю, ты уже поняла, из-за чего. Из-за нашей особенности. Так же, как и тебя.

– Что им нужно от нас? – спрашиваю я.

Кира смотрит на меня долго. В её глазах нет паники – только усталость.

– Что ещё? Они хотят силу, как у нас. Регенерацию. Пытаются понять, как это заполучить.

Я чувствую, как внутри начинает закипать злость.

– Что они делают?

– Эксперименты, – отвечает Кира. – Над такими, как мы.

– Какие эксперименты?

Рейд до этого молчал, но теперь его голос звучит жёстче.

– Сначала выкачивают кровь. Много. Больше, чем можно безопасно отдать. Потом используют её на своих солдатах. Переливают. Смешивают. Думают, что смогут передать нашу регенерацию, наши способности.

Он сжимает челюсть.

– Пытаются создать таких же, как мы.

Меня охватывает холодная ярость.

– Ублюдки… – выдыхаю. – Мы для них ресурс?

– Да, – коротко отвечает Рейд.

– Трое уже умерли.

Я резко поднимаю голову.

– Что?

– Каир. Лексар. Илла, – произносит он поочерёдно. – Они были здесь дольше. Не выдержали. Слишком много крови забирали.

В комнате повисает тишина, и в этой тишине всё становится слишком ясным. Картинка складывается сама, без усилий, слишком чётко, чтобы от неё можно было отвернуться.

Холодные столы. Иглы. Пробирки. Чужие тела, в которые вливают нашу кровь, проверяя предел – сколько они выдержат. Сколько выдержим мы.

Желудок неприятно сжимается.

Я поднимаю глаза на Рейда.

– Значит, мы для них просто банк крови.

Слова выходят сухо. Без истерики. От этого звучат хуже.

Рейд качает головой.

– Сначала да. Они думали, что смогут воспроизвести эффект. Переливали кровь своим солдатам. Проверяли, сколько держится результат.

– И?

– Эффект был слабый. Небольшая регенерация. Поверхностная. Раны затягивались чуть быстрее обычного. Но ненадолго. Через несколько часов всё исчезало.

Кира опускает взгляд.

– И ради этого они выкачивали слишком много.

Я стискиваю пальцы.

– Поэтому трое не выдержали.

– Да, – подтверждает Рейд. – Они брали столько, сколько могли. И больше.

В груди начинает нарастать глухая ярость.

– А сейчас?

Рейд смотрит на закрытую дверь.

– Сейчас действуют осторожнее. Кровь берут меньше. Но проводят другие эксперименты. Анализы, тесты. Пытаются понять механизм.

Кира тихо добавляет:

– Мы не знаем, что будет дальше. Они что-то готовят. Мы чувствуем это.

Я откидываюсь назад, упираюсь ладонями в край койки.

Им нужно больше.

Рейд некоторое время молчит, затем переводит на меня тяжёлый взгляд.

– Что ты им сказала?

Я качаю головой.

– Ничего. Они спросили про регенерацию. Откуда она. Я ничего не подтвердила. Поэтому меня и заперли.

Он усмехается без радости.

– Значит, на тебя кто-то настучал. Так же, как и на нас. Просто так сюда не приводят.

Сердце неприятно сжимается, и вместе с этим всплывает Грета – её взгляд утром, её вопросы, то короткое молчание, в котором было больше, чем в любых словах.

В груди резко колет, так, что приходится вдохнуть глубже, чтобы не потерять контроль. Я не хочу верить в это. Не хочу даже допускать эту мысль.

Но она уже здесь.

Рейд продолжает:

– Ты помнишь хоть что-то из детства?

Я сижу на койке, пальцы сцеплены между собой.

– Обрывки. Уколы. Сектор. Кордекс. Коридоры. Слова. Ничего целого.

Рейд резко меняется в лице.

– Больше никогда не говори это вслух.

Я поднимаю на него взгляд.

– Почему?

Он делает шаг ближе, голос становится тише, но жёстче.

– Потому что Каир, Лексар и Илла ничего не помнили. Ни одного фрагмента. Ни одного слова.

Он смотрит мне прямо в глаза.

– А мы помним. Так же, как и ты. И знаем, что таких, как мы, было больше. Возможно, они до сих пор живы.

Кира всё это время стояла чуть в стороне. Теперь она медленно возвращается к своей койке и садится, сжимая пальцы на краю матраса.

– Если Нордар узнает, что остались ещё… они начнут искать.

Рейд кивает.

– Мы не хотим навлечь на них беду. И надеемся, что если когда-нибудь удастся выбраться, найдём остальных. И вместе будем бороться с этими ублюдками.

Слова повисают в воздухе и не находят ответа. Я остаюсь сидеть, глядя в пол перед собой, не поднимая головы, потому что стоит только отвлечься – и это снова накрывает.

Вспышки.

Маленькие силуэты. Чужие лица в тусклом свете. Шёпот. Плач. Детские руки, которые тянутся, цепляются, исчезают.

Я не помню имён.

Но помню, что нас было больше.

Гораздо больше.

И если где-то ещё есть такие же…

Если они живут спокойно, не зная, что на них могут открыть охоту…

Лучше молчать.

Я поднимаю взгляд на Рейда.

– Я ничего им не скажу. И вообще не собиралась рассказывать.

Он внимательно смотрит на меня ещё несколько секунд, затем коротко кивает.

Теперь мы трое связаны не только кровью.

Тайной.

Рейд молчит ещё несколько секунд, затем медленно подходит к койке Киры и садится рядом. Его плечо касается её плеча, и он привычным движением притягивает её ближе к себе, ладонь ложится ей на спину.

Кира не вздрагивает. Не отстраняется.