Аромат паники

На лбу у гречанки появилась складочка, выдававшая её смятение.

– Ясас! Здравствуйте! – поспешно сказала София и протянула руку хозяйке.

Пока знакомились, Ден схватил с полки пузатый глиняный кувшинчик, на котором дельфин гонял кефаль, и лениво покрутил его в руках.

– О, кантри шик! – изрёк он, и Леся захихикала.

Софии здесь сразу понравилось. Гостиница обволакивала домашним теплом. На старинных этажерках теснилась краснофигурная керамика, поблёскивая лаковыми боками в мягком свете. Белоснежное кружево ручной работы украшало и стены, и мебель. Рассматривая ажурные узоры, Соня вспомнила, что вышивка кофто в переводе с греческого значит «вырезанный». (Мастерицы сначала вышивали контуры узора плотным петельным швом, потом аккуратно вырезали лишнюю ткань.) Сквозь эти кружевные прорези проглядывала текстура стен, и вся вышивка казалась невесомой, наполненной воздухом и светом. Текстиль в интерьере передавал дух старого Крита, сохранял тепло и служил показателем статуса и трудолюбия семьи.

Рядом с изысканным шитьём висели пожелтевшие снимки. На них суровые мужчины, одетые во всё чёрное, в известных критских сапогах-стиваниях, с ружьями в руках – память о предках-защитниках острова времен освободительной войны.

Стены дома хранили историю: в деревянных рамках замерли мгновения долгой и счастливой жизни. Семейные пары в окружении детей, внуков и правнуков…

От изучения интерьера Софию отвлёк Ден. Он похлопал по своему бурлящему животу и буркнул:

– Так что со жрачкой? Обедать пора.

– Я бы сначала переоделась с дороги! – твёрдо сказала Габи.

Ден хотел было взбунтоваться, но потом передумал:

– Ну ок!

За массивной деревянной конторкой их ждала Катерина – невысокая и коренастая девушка с густыми бровями, почти сросшимися на переносице. Она старательно улыбалась, выговаривая «Калимера!», и только по заплаканным глазам можно было догадаться: у гречанки что-то случилось. Она выдала Дену ключ от чужого номера, и через мгновение он вернулся взбешённый.

Ден со своими придирками был невыносим, а его скудного английского вполне хватило, чтобы унизить человека. Катерина разрыдалась, закрыв лицо руками.

– It’s all right. Dan is just… a bit tired from the road. He didn’t mean to offend you. [Ничего страшного. Ден немного устал с дороги. Он не хотел вас обидеть.] – Габи бросила рассерженный взгляд в сторону Дена.

Гречанка включила онлайн-переводчик и, всхлипывая, внимательно слушала.

– А чё сразу я? Ключи путать не надо. Какие мы нежные! – пробурчал он, рассматривая открытый паспорт Габи. Где же он слышал фамилию Храповицкой… где же… где же…

– Можно как-то повежливей? – процедила сквозь зубы Габи.

– Вот ещё! Я, типа, заплатил. Вещи сам пёр на второй. Лифта у них нет, а у носильщика выходной! Полный треш! – Он вальяжно направился к лестнице, под его тяжёлыми шагами ступеньки жалобно поскрипывали. Вдруг он замер.

Уж не доченька ли она той самой Маргариты Храповицкой из телека? Ага, вспомнил! Батя стремался, что журналюга пронюхает и растрындит про пожар на фабрике. Со всеми порешал, разрулил ситуёвину, а она раздует из пустяка трагедию, потом в жизнь не отмоешься – удар по репутации как бы. Ден открыл Википедию и присвистнул – точняк она, дочка Храповицкой. С этой булки расслаблять нельзя, вдруг такая же стерва, как и мамаша.

Вдогонку за ним бросилась Леся, ее тяжёлая спортивная сумка сковывала движения, и за Деном она не поспевала.

– I’d like to take a walk to the Nima Cave. It’s not far from here? [Я бы хотела прогуляться до пещеры нимф, это же недалеко?] – София попыталась смягчить ситуацию и плавно перевести разговор на отвлечённую тему.

Вышло только хуже. У Катерины началась истерика, и она выбежала на улицу. Девушки растерянно переглянулись.

Зорбина прищурила глаза, чуть поджала губы, покачала головой из стороны в сторону, выдохнула «По-по-по…» и пояснила (говорила она по-русски неплохо, с небольшим акцентом):

– У Катэрины горэ. Парэн два дня назад похиб. Рубы – приезый из Руанды, рабосий на раскопках. Архэолохи насли эго у песеры.

Несчастный случай, понимающе закивала Габи, обвал какой-нибудь.

– Никто не знаэт. Рана на холове. При нэм сумка… – она прищёлкнула пальцами, подбирая слова, – рюкзак с находками. Он украл. Родитэли Катэрины нэ любили парэн, нэ хотэли их свадьбы: сузой из далеких зэмэль, бэдный. Исьо и вор, связался с плохими людьмы. Покатился котэлок и насьол сэбэ крыску… Так у нас ховорят. Тэпэр каздый знаэт, сто ее зэних – вор. Позор для Катэрины – позор для её сэмьи…

Зорбина прислушалась, извинилась, схватила полотенце и выбежала на улицу. Мимо медленно проезжала повозка, запряжённая осликом и гружённая овощами. Захлёбываясь от возмущения, она обрушила на торговца поток обвинений и удары скрученного жгутом полотенца, которое в её руках свистело, как пастуший кнут. Грек закрывал голову руками и причитал.

София улыбнулась. Кое-что ей удалось перевести:

– Михалис, за слепую меня держишь?

– Кирия Зорбина, не придумывай…

– Платить… гнилые помидоры… Два раза обманул!.. Я тебе покажу, сколько груш в мешок влезет! Пойду к Алексису и скажу про твой обман!..

Соседи выглядывали из своих домов и веселились, наблюдая за сценкой.

– Бедная девушка эта Катерина! Опозорить семью, я-то думала, такое только в книжках осталось… Что ж теперь её никто и замуж не возьмёт? В монастырь отправят грехи замаливать? Это ж надо! Покатился котелок и нашёл себе крышку, – бормотала Габи, пока они с Софией поднимались по лестнице и искали свои комнаты на этаже.

София не нашлась, что ответить (в каком-то смысле и она запятнала честь своей семьи). Соня вставила ключ в замочную скважину, но дверь оказалась не заперта. В номере её ждал сюрприз.

– Сонька, где ты ходишь? В моей комнате душ не работает, хозяйка сказала, завтра починят. А ополоснуться-то хочется – сил нет. Ручку подёргала, открыто, ну я сюда. У тебя-то хорошо текёт. Ты ж не против? Я ща, мигом! – Леся пропала в ванной и тут же выглянула: – Там столько баночек! И шампунька, и крем, и лосьон, и гель для душа! Всё на оливковом масле! Интересно, каждый день добавляют? Ну, баночки. Я б домой взяла, подружкам подарила…

Шум воды заглушил её восторги.

В комнате Софии понравилось. Уютно. На деревянной кровати стеганое покрывало, украшенное классическим орнаментом – ломанной линией, образующей прямые углы (Лука называл его меандром). На столе и комоде вязаные салфетки. На полу потёртая соломенная циновка. Снаружи вилась виноградная лоза, и сквозь её листву солнце просачивалось мягкими бликами, на стене колыхалась живая тень из тонких усиков и листьев.

Она вышла на балкон. Слева открывался вид на горы, справа искрилось море. Но самое удивительное – запахи. Первыми отозвались верхние ноты: солёная горечь Эгейского моря с цитрусовым аккордом. Лимоны зрели внизу, рядом с бугенвиллеей, извергающейся водопадом ядовито-пурпурного цвета, который в Греции казался вполне естественным.

Затем раскрывалось сердце острова – густой, обволакивающий аромат высушенных на солнце трав: пряный тимьян, медовый бессмертник и сладковатый дрок. Сквозь травы проступала основа запаха – сухая сосновая хвоя.

Она подключилась к Wi-Fi. В мессенджере забулькали сообщения от Луки:

Ты как?

Долетела?

Соня, как дела?

Что там у тебя происходит???

Самолёт приземлился почти два часа назад, я онлайн-табло гуглю. Ты где?

И стикеры, передающие его тревогу.

Улыбнулась, Лука такой – всегда нервничает, если её долго нет в сети.

В ответ отправила ему кошку, которая махала лапкой.

Добавила:

Все хорошо. Добралась. В гостинице

Тут же прилетел ответ:

Наконец-то!

Лука писал долго, но блюмкнула только коротенькая фраза:

Рад, что у тебя всё хорошо))

Улыбка тронула её губы, она представила Луку в раздумье, как он морщит лоб и поправляет очки на переносице, набирает текст и стирает, снова пишет и снова удаляет.

На экране появился входящий от мамы.

– Соня трубку взяла! – завопила она, созывая всех домочадцев. – Как долетела? Ты уже в гостинице?

– Мне дайте-ка, мне. – На экране появилось лицо деда в мелких лучиках морщин. Как же он постарел, кольнуло в сердце Софии, из-за неё, непутёвой внучки, и постарел.

– Дедуль, привет! – бодро отозвалась она.

– Ну рассказывай, как там в твоей Греции. Как… куда Соня пропала? Где картинка? Алло, Сонечка, ты здесь? – гаркнул дед в трубку.

– Я здесь. На экране значок такой, ты случайно нажал на него и отключил камеру… – София, улыбнувшись, отодвинула телефон подальше от уха.

– Ничего я не нажимал, оно само! Только что была Соня, а потом раз – и пропала! – кипятился дед.

– Сонечка, ты покушала? – послышался встревоженный голос бабули. Вопрос питания для неё всегда самый важный. Война застала её ребенком в тылу, и бабушка помнила и чай из картофельных очисток, и чёрствую горбушку хлеба на ужин, разруху и нищету.

– Да-да, и в самолете кормили, и сейчас собираюсь на обед. Не волнуйся, бабуль. – На глаза Софии навернулись слезы. Родные люди были так далеко от неё. Ей вспомнился аромат бабушкиных котлет, резкий запах клея, которым папа соединял детальки очередного крошечного самолётика; дребезжащий звук старого приёмника, который по вечерам слушал дед. В голове звучало мерное постукивание маминых спиц…

– Васе дай телефон, он починит! – волновалась бабушка. – Разговор-то денег стоит!

– Ничего не стоит, это ж интернет, – снисходительно пояснил Василий-младший, возвращая на экран изображение. – Привет, Сонь! Про мой подарок не забудь! Чего это у тебя за спиной? – (София показала родне открывавшийся с её балкона вид. Бугенвиллея двоюродного брата не воодушевила, а вот море даже очень.) – Ты купаться пойдешь? Прямо сейчас? С маской? Мам, я тоже нырять хочу! Как Соня!

– Через месяц поедешь, я тебе путевку в лагерь взяла от профкома. Привет, Сонь, – сдержанно ответила тетя Клара, ещё злилась на необдуманный поступок племянницы.

– Да фу, там вода мутная! Я рыбок хочу смотреть. И осьминогов! И на том море я уже был в прошлом году. Не хочу больше туда! Хочу к Соне! – канючил Василий-младший.

– Ты математику сделал? Так иди и делай, не мешай взрослым разговаривать, – командовала тётя Клара.

– А номер? Номер покажи! – мама прильнула к экрану.

– Номер… Вот такой у меня номер… – София зашла в комнату и водила камерой по сторонам.

Шум воды резко стих, и из ванны выскочила Леся, обмотанная белым полотенцем вокруг туловища. Заметив, что София снимает, помахала ручкой в объектив.

– Кто там у тебя? – ошалевшими голосами спросила родня.

– Леся. Мы учимся вместе, у неё не работает душ и потому…

– Она откуда? Сколько ей лет? – расходилась мама.

– Отстаньте от девочки! Не голый мужик же вышел! – заметил папа.

– Мужик! Скажешь тоже! – осекли его мама с бабушкой одновременно.

София снова вернулась на балкон.

– Ну и что там в этой Греции? И вправду всё есть? – Это дед.

– Панаму не забудь! Жара такая на этом Кипре! – Это бабуля.

– Ба! Соня на Крите! Там Минотавр жил в лабиринте! Такое чудовище с телом человека и головой быка! – Это Василий-младший.

– Иди уравнения решай, готовься, опять двойки по контрольным схватишь, как в сентябре в школу пойдёшь! Одни сказки в голове! Паш, да скажи ты ему! – Это тётя Клара.

– Да-да, Вась, иди заниматься, слушай маму. Привет, Сонь! – это дядя Паша, тихий тётин Кларин муж.

На самом деле, в разговоре с близкими не так важно, что говорить, главное – говорить, чтобы они слышали твой радостный голос и понимали, всё у тебя прекрасно.

Повернулась дверная ручка. В номер ввалился Ден в набедренной повязке из полотенца и с бутылкой вина в руках:

– Девочки, гостишка-то ничё! Хоть и телек размером с планшет и вместо кондёра – крутилка под потолком, но вот, комплимент нашёл! Отметим приезд?

София живо представила реакцию родни. Разговор нужно срочно сворачивать, пока не услышали лишнего. Отключилась, на прощание клятвенно заверила: солнцезащитный крем, никаких мопедов, быть в номере до темноты. Только открыла рот, чтобы спровадить назойливого соседа и сразу установить границы дозволенного, как радостно завизжала Леся:

– Класс, Ден! Открывай! У нас чашки есть, да, Сонь?

Софии хотелось одного – стоять на балконе, любоваться солнечным Критом и заниматься делом, ради которого она оставила семью.

В дверь постучали. Зорбина приглашала их к столу.

Глава 5

В тени огромного платана их ожидал сервированный стол. Вид открывался чудесный, на море. На красно-белой клетчатой скатерти появлялись шашлыки из баранины на деревянных шпажках, солёный сыр фета, запечённый сибас, многослойная мусака, лепешка пита с овощами и соусом дзадзики. Под ногами крутились два короткошёрстных кота, чёрный и рыжий с пятнами, и призывно мяукали.

– А ну кыш, блохоносцы! Мышей ловите, нечего здесь тереться! – шуганул их Ден, но коты были не из пугливых.

Рыжий потёрся о ногу Софии, и та украдкой угостила котиков рыбным кусочком. Из-под стола раздалось довольное урчание.

– Простовато, конечно, но сойдёт. – Ден окунул хлеб в оливковое масло, протёртое с травами и помидором.

К их столику подошла Катерина, на подносе лежал длинный зелёный перец, запечённый целиком.

– ПипэриЭс пситЭс. Паракало, – Катерина с опаской поглядывала на Дена.

– А! Перчик на гриле! Давай-ка его сюда. Острый? – спросил он, придвигая к себе тарелку.

Катерина заглянула в онлайн-переводчик и сказала, слегка наклонив голову вниз:

– Нэ! кавтэрИ!

Ден сглотнул кусок, лицо его мгновенно налилось густой краснотой. Глаза расширились, лоб покрылся крупными каплями испарины, гортань сковало огнём.

– Во-о-ды… – просипел он и тыкнул пальцем в Катерину. – Ты!.. сказала!..

Она ойкнула и убежала.

Габи сунула ему бутылочку с водой, усмехнулась:

– Ден, ты заглатываешь еду, как троглодит! Тебе же сказали «нэ», по-гречески означает «да». Катерина сказала: Да, острый.

– Точняк, забыл их прикольчики. На Родосе так попал… подсунули машину без кондёра… Ещё нет? – он жадно допил минералку.

– Пипэриэс пситэс, самый злой пэрэц на островэ! Осторожно! – Зорбина вынесла стеклянный графинчик с прозрачной жидкостью.

– А, водичка! – и он потянулся за стаканом.

Хозяйка запрокинула голову немного вверх и поцокала языком.

– Нэт вода! Раки! Цуть-цуть. – Она соединила большой и указательный пальцы, показывая щепотку, и поставила напротив него узкую стопку.

– О нет! Бодягу не пью! Есть нормальный алкоголь? – он хмыкнул.

– Нормални? Сама хотовила, дла хостэй. – Зорбина приложила руку к сердцу.

– Коньяк? Как же это у них, – он пощелкал пальцами, припоминая название, – а, Метакса! Есть Метакса? Не самогонка?

– Са-мо-хон-ка? – удивлённо переспросила Зорбина.

Ден закатил глаза и тыкнул пальцем в графин:

– Самогонка, сивуха, пойло… – На его лице появилась презрительная гримаса, и он пробурчал: «Жесть, надо было в Дьютике хорошо затариться».

Габи взяла с подноса стопку раки и выпила залпом, судорожно хватила воздух и зашлась в кашле.

– Ну ты даёшь! – гыгыкнул Ден.

– Эфхаристо! – выдохнула Габи, вытирая выступившие слезы.

– Паракало, позалюста, кусай сыр, а то холова будэт крузицца.

Застолье проходило под греческую музыку из динамика. Живенько так, проникновенно. Потом к ней присоединился приятный мужской голос, София подумала, что песня непременно про любовь, романс по-нашему. Габи сказала, что это ризитика, так называли песни повстанцев, борцов за свободу, которые яростно сопротивлялись захватчикам острова – венецианцам и туркам.

Ден пробубнил «Да блин» и вставил беспроводной наушник в ухо. Энергично работая челюстями, он постучал пальцем по экрану телефона, выбрал саундтрек и откинулся на спинку стула, блаженно прикрыв глаза и подёргивая головой в такт музыке. В чувства его привёл резкий удар по коленке. Он чуть со стула от неожиданности не рухнул. Пихнула его Габи, как только Зорбина ушла с террасы.

– Ты охренел? – прошипела она, едва он вытащил наушник и уставился на неё в недоумении.

– Чё опять не так?

Уголок её рта пополз вверх в едкой усмешке – этот дебил и вправду ничего не понимал.

– Ты в гостях, а не в Макдональдсе.

– Так-то это таверна. Столы, тарелки, хавчик. В чём разница-то? – буркнул Ден.

– Хорош тупить, к нам относятся как к дорогим гостям. Неужели незаметно? Убирай свои наушники и… – Габи осеклась. Вернулась Зорбина с пахлавой из орехов и мёда. На подносе она принесла обыкновенные стеклянные крУжки и стаканчики грушевидной формы, напоминавшие бутоны тюльпана.

– Эсли хотитэ, пэйтэ цай из армуд. Туристи спрасивают.

– Армуд-вери гуд, ну уж нет, я из нормальной чашки. А, пахлава! Знаю, в Турции трескал. Приторно, конеш, но хавать можно. Чай-то у них обычный, надеюсь? – спросил Ден.

Зорбина, услышав про турок, вздохнула. Задребезжал телефон, и она зашла в дом.

– О! Цивилизация и сюда добралась! Телефон и даже вай-фай. Какой пароль… – он покрутил головой по сторонам и заметил на стене табличку с цифрами.

Габи ткнула его локтем в бок:

– Ден, про турок не надо. Для греков это больная тема.

– Да? И чё так? – он уставился на неё. Зачётная метиска, особенно, когда агрится.

– Ты совсем, что ли? Историю в школе прогуливал? Для прогульщиков кратко: Турция (ранее Османская империя) правила Грецией более двухсот лет, для греков это время насилия и грабежей. И греческий эпос, в основном, о сопротивлении захватчикам и народном героизме. Было и культурное влияние, поэтому в кулинарии, языке и архитектуре этих стран так много общего. Пахлава, мусака, долма, низкие диваны миндер, общественные бани хаммамы…

– Э, хорош училку включать, – перебил её Ден.

– Я не понимаю, как можно ехать в другую страну и заранее не познакомиться с национальными особенностями? С табу?! – изумилась Габи.

– Чё? – грубо переспросил он. Дочка журналистки реально подбешивала.

– Ой, всё! Ликбез закончился. Лучше баклажанчиков ещё поем, и как у Зорбины так вкусно получается! Я как ни приготовлю, горькие, беее! – и Габи потянулась к плоской тарелке.

– И что такое табу? Табу-Лабубу. Лесь, просветишь? – Ден обернулся к соседке, положил руку на её спинку стула, и она засветилась изнутри, кокетливо запорхала густыми синтетическими ресницами. Жаль, разговор поддержать не смогла:

– Ну… это… как его…

– Неудобные темы, на которые не стоит говорить, чтобы не поставить собеседника в неловкое положение, – ответила София, любуясь бескрайним морем. К ней на колени забрался рыжик и довольно мурчал. Так бы сидела и сидела на террасе. Ден её ни капельки не раздражал. Он как капризный мальчишка, который хочет казаться крутым взрослым. Когда Василия-младшего иногда «заносило» и он терял чувство меры, дед говорил: «Опять наш Васька заважничал», и тот сразу успокаивался.

– А, типа, как с немцем про войну нельзя? Ну ок, понял, не дурак, дурак бы не понял. Не буду про турок и их кальяны. – И он соединил большой и указательный пальцы, образуя колечко.

Габи с Софией переглянулись и рассмеялись.

Ден скривился, стрёмно, когда над тобой постоянно ржут (обычно происходило наоборот: он находил в компании жертву и троллил её):

– Чё опять-то?

– Ден, ты тупица. Твой жест «Ок» тоже считается неприемлемым и может восприниматься греками как оскорбление, – сквозь смех произнесла Габи.

– Ща проверю, гонишь, небось! – он погуглил и удивлённо протянул: – Шо за дичь?! Во всем мире окей, а тут…

– С твоей неотёсанностью и хамством ты, Ден, скоро огребешь от местных жителей. Они, конечно, народ гостеприимный и терпеливый, но ты достанешь любого. Изобьют, как осьминога. Лично я давно бы так сделала! Опять не знаешь? Господи, Ден! Только что пойманных осьминогов греки отбивают для мягкости… Тихо, Зорбина идёт! Не знаешь, как себя нормально вести, заткни свой язык в… короче, сиди тихо, – цыкнула на него Габи.

Ден чуть не взорвался, не привык, чтобы ему указывали, куда и что затыкать, особенно слышать такие указания от борзоватой девчонки, пусть и хорошенькой. Только он придумал, как побольнее укусить нахалку, Зорбина подвела к их столу женщину – древнюю, скрюченную, морщинистую. И Ден вздрогнул, прям вестница смерти, только косы не хватает. Больше всего его поразил цвет одежды – чёрный, даже платок на голове, и тот чёрный (в такую жару-то! как бабка не сварилась!). Зорбина медленно усадила старуху на диванчик, обложила её со всех сторон подушками и представила своей матерью Ирини. Ден тоже изобразил на лице улыбку.

– Моя дось Элэни прэдэт домой завтра… Прэдэт из Афин… Студэндка, – в голосе Зорбины слышалась гордость.

– А, каникулы! – улыбнулась София, представляя дочку Зорбины, наверняка такая же красавица.

– Законсила… взяля диплом. Вэрнэтся домой, помохат сэмьэ, – пояснила Зорбина.

– В смысле – вернётся? На фига в такую дыру возвращаться! Афины – город так-то, – заметил Ден, обгладывая ножку барашка.

– Вэрнэтся. Мы сэмья. Дэти долзны помохать родитэлям, – подтвердила Зорбина.

«На хрена такие камбэки устраивать, что тут делать со старыми пердушками?» – хотел сказать вслух Ден, но, заметив пристальный взгляд Габи, передумал делиться своими наблюдениями с общественностью. «Надо завести блог и писать там умные мысли», – в очередной раз попенял он себя и тут же забыл. Для действий, требующих активных усилий, он был слишком ленив.

Зорбина сказала матери что-то по-гречески, видимо, сообщила о приезде внучки. Старушенция заметно оживилась, и её понесло. Зорбина переводила. Бабуля вспоминала истории из внучкиного детства. Когда дело дошло до случая с рыбалкой, Ден не стерпел, замотал головой, рассмеялся. Не может форель быть вот такой – размером с дельфина, сочиняете на ходу, бабуля. И вообще на кой им это слушать? Бабку в качестве десерта никто не заказывал.

Потом бабуленция вконец разошлась, потыкала крючковатым пальцем в стену, показала на инструмент, который не был похож на нормальные скрипки. Корпус смахивал на большую корявую грушу, вырезанную из куска тёмного, сучковатого дерева. Из верхушки этой «груши» торчала короткая толстая палка безо всяких там ладов, наверху – резной завиток. Три струны. Дугообразный смычок. Бабка не играла на ней как положено, не прижимала струны к грифу. Она трогала их ногтями, и бандура издавала отстойный звук – визгливый, дребезжащий, полный дикой тоски. Ден пошарил по карманам – наушники пропали, вот осёл, оставил на столе, а Габи их сцапала! Отдаст, конечно, но сейчас-то без них как…

Посетители таверны аплодировали, бандуру называли критской лирой. Хозяйка встала и начала танцевать, выделывая руками странные движения. Самодеятельность, одним словом.

– Мне всегда нравится наблюдать за кЕфи у средиземноморских народов, – прошептала Габи, любуясь танцем. К Зорбине присоединилось ещё несколько женщин из-за соседнего столика, по виду тоже гречанки.

– Чё? – Ден удивлённо приподнял бровь.

– кЕфи – душевный подъём, вдохновение, наслаждение жизнью. Греки могут начать танцевать или петь посреди ужина, у нас скажут – «душа поёт», но это не совсем точный перевод.

Ден зевнул и уткнулся в ленту соцсети, пацаны оттягивались в Доминикане, валялись на белом песочке и заливали в себя коктейли. Везёт пацанам. Леха вон, пьяный в дупель, на шезлонге валяется. Костян пикапит сочную блондиночку (размер бюста четвёрка, не меньше). А он, как идиот, завис в греческой деревухе, слушает про козий сыр и семейные скрепы, и ведь надо как-то продержаться, не сдохнуть от тоски. Вот батя наказание придумал, и ведь спецом отправил его сюда, нарочно. Знал, что всё здесь бесячее…