Полная версия
Большая гонка. Драма на миллион. Легендарная история о том, как еврейский гонщик, американская наследница и французское авто посрамили гитлеровских асов
В Монте-Карло после полуночи – самое оживленное время. В казино под сверкающими канделябрами игроки не сводят глаз кто с шарика рулетки, кто с игральных карт или костей на зеленом сукне. По всему застроенному амфитеатру прибрежного склона в бесчисленных boîtes de nuit[40] пьют и танцуют ночные гуляки, а те, что побогаче, вкушают прелести роскоши под мерцающими огоньками собственных яхт, покачивающихся на легкой зыби в подковообразной бухте.
В ночь на 2 апреля 1930 года Рене Дрейфусу не мешало бы бы выспаться. Но ему не спалось в гостиничном номере: он все просчитывал свои шансы в предстоящей «Гонке Тысячи Виражей». Ко всего-то второму году его проведения Гран-при Монако успел сделаться главным событием сезона благодаря уникальной извилистой трехкилометровой трассе, пролегающей прямо через исторический центр Монте-Карло. Эти «сто кругов почета среди гламура» стали настоящим испытанием и для гонщиков, и для машин.
За месяц до этого Рене с Фридерихом совершили качественный скачок и приобрели трехлетней давности Bugatti Type 35B с наддувным двигателем 2,3 л. Механический нагнетатель всасывал воздух с топливом из карбюратора, сжимал смесь и закачивал ее во все восемь цилиндров двигателя, позволяя бо́льшему количеству горючего попадать в каждую из камер сгорания. За счет этого при горении рабочей смеси, воспламенявшейся от свечей зажигания, давление в цилиндрах возрастало сильнее и каждый ход поршня давал больше крутящего момента. Рене обкатал приобретение в двух небольших гонках – и в обеих победил. Чувствовал он себя теперь «как ребенок с новой игрушкой лучше всех прежних».[41]
Между тем Le Patron выставил свою заводскую команду на машинах другой модификации – Bugatti Type 35C, имевших двухлитровые двигатели также с наддувом, но более высокооборотные и приемистые за счет укороченного хода поршня и трансмиссию с передаточным числом, обеспечивающим повышенный крутящий момент на ведущих колесах на низких скоростях, сочтя это весьма полезным для ста кругов гонки через шпильки, затяжные подъемы по прямой и спуски по серпантинам.
Перед рассветом так и не сомкнувшего глаз Рене осенила идея. Столитрового бензобака его машине хватит на 60 кругов, после чего понадобится остановка на дозаправку. Если же смонтировать дополнительный бензобак, то можно избежать пит-стопа и выиграть на этом пару минут. Эти спасенные минуты и способны привести его к финишу первым.
Прямо в пижаме Рене устремился через вестибюль к номеру менеджера своей команды. На стук вышел сонный и раздраженный Фридерих.
– Пойдемте, нужно кое-какую работу проделать, – выпалил Рене, даже не изложив поначалу своей идеи.
Фридерих уставился на пышущего энтузиазмом партнера двадцатью годами моложе себя. Наконец, выдержав паузу, он сказал:
– Спокойной ночи. Я ложусь досыпать.
Рене не дал ему захлопнуть дверь и вломился в номер.
– Мне нужен бак на 35 литров – только и всего.
– И куда мы его поставим? – спросил Фридерих с отвисшей бульдожьей челюстью. – На прицеп?
– Нет-нет! В кабину – на пустое сиденье, под брезент, – никто его там даже и не заметит. – О риске тряской езды чуть не в обнимку с баком бензина в роли пассажира он даже и не задумывался.
– Пустая затея, – сказал Фридерих. – Дополнительный бак просто будет мертвым балластом. Будет тебе мешать всю дорогу. К тому же тебе так или иначе потребуется остановка, чтобы протереть очки, попить воды, – при ней и дозаправишься.
– Без бака не поеду, – пригрозил Рене. – И никакими правилами он не запрещен.
Вдвоем они отправились будить Мориса, чтобы помог им рассудить предутренний спор. Наконец Фридрих сдался: «Тебе вести машину, так что, смотри сам», – и вся троица отправилась прямиком в гараж решать, как это сделать технически.
Утром в день гонок, 6 апреля, Рене, позавтракав кофе с молоком и круассаном, спустился к гаражным боксам. Рассветное солнце бликами переливалось на глади Средиземного моря. Они с Фридерихом поочередно перепроверили на Bugatti абсолютно все – от двигателя до специальных приготовлений под второй бак.
Затем Рене отправился прогуляться для нервного успокоения. Народу в негусто населенном Монако в преддверии Гран-при прибавилось как грибов после дождя, и зрители виднелись повсюду, куда бы он ни кинул взгляд: на трибунах; на террасах отеля; на борту плавсредств – от роскошных яхт до рыбацких шхун и резиновых лодок, – битком забивших гавань; по всем склонам «скалы Монако» с княжеским дворцом; и даже тесной толпой на скатах крыш вдоль всей трассы, огороженной теперь мешками с песком. Весь город, по сути, представлял собой естественный амфитеатр. На некоторых участках болельщики могли бы дотянуться до проезжающих машин и царапнуть их пальцами, – для Рене подобная близость была тошнотворной.
По возвращении в гаражи Рене разделил с Морисом в тени пальмы небольшую трапезу – холодную курицу под бордо. Маршалы флагами призвали гонщиков занять свои места на стартовой решетке. В том году они все еще распределялись жеребьевкой, и Рене выпало стартовать с четвертой линии. При семнадцати участниках, учитывая узость трассы, фактор занятия выгодной позиции сразу же со старта имел критически важное значение.
Организаторы гонки в этом году сами устроили официальный тотализатор, и у киосков приема ставок уже́ творилась невероятная давка. Казалось, все без исключения – даже жандармы – где-то что-то проведали или подслушали и спешили поставить на лучшую машину или пилота. Явным фаворитом считался местный уроженец Луи Широн, – ставки на его победу принимались с коэффициентом два к одному. Поставивший на Рене в случае его победы зарабатывал втрое больше. В последние дни свободных заездов Рене проходу не давали, приставая с вопросом: «У вас есть шансы, как по-вашему?»
Согласно поведшейся еще с первого Кубка Гордона Беннетта[42] 1900 года традиции окраска машин зависела от национальной принадлежности водителя или команды: синий – Франция, белый – Германия, красный – Италия, зеленый – Британия, желтый – Бельгия.
В безупречном комбинезоне и противоударном защитном шлеме – первом в Европе – Луи проследовал мимо Рене, едва удостоив его взглядом и даже не кивнув в знак приветствия. В гоночные дни друзей для монегаска не существовало. И Широн, и другие гонщики были в курсе дополнительного бака в машине, но лишь криво ухмылялись, полагая, что молодому самозванцу он не поможет.
Рене в последний раз проверил свое авто и, наклонившись, удостоверился, что шнурки ботинок надежно завязаны тройным узлом. Во время одного из тренировочных заездов, из-за запутавшегося в педалях сцепления и тормоза шнурка, он едва не вылетел через бордюр и тротуар в стену. Он втиснулся в кокпит и через вставленную в термос длинную соломинку сделал глоток ледяной колы.[43]
К борту подошел Фридерих. «Ты только не слишком жми поначалу. Дождись двенадцатого круга, чтобы двигатель до конца прогрелся». Рене кивнул. И вот он один. Он поправил белый тканевый шлем и очки и попытался успокоиться. Вокруг царит невообразимая свистопляска: громкоговорители трещат и скулят от наводок, оркестр наяривает, зрители на трибунах топочут, лязг моторов и выстрелы из выхлопных труб… Он пытается вытеснить все это из головы.
У стартовой черты распорядитель Шарль Фару[44] поднял указательный палец, сигнализируя о том, что до старта остается минута. Редактор L’A u t o, ведущей французской газеты, посвященной преимущественно автоспорту, сооснователь и директор гонок 24 часа Ле-Мана, Фару пользовался во французском автоспорте непререкаемым авторитетом. Облаченный в элегантный костюм и соломенную шляпу мэтр держал за спиной красно-белый флаг Монако, готовясь дать отмашку.
С боковой линии Морис прокричал брату пожелание удачи. Также Рене заприметил там и мать, и сестру Сюзанну, которая была на восьмом месяце беременности, и помахал им рукой. И тут же размытым потоком шума и ярости стартовала гонка. Семнадцать машин колесом к колесу прогрохотали по променаду к первому чуть сглаженному правому повороту у скромной часовни святой Девоты. На выходе из него Рене переключился на третью перед пологим подъемом по Авеню де Монте-Карло. Гонку сразу же возглавил Луи. Рене застрял далеко позади, но об обгонах в плотной массе машин, мчащихся «разноцветной змеей» в гору по полукилометровой прямой на 150 км/ч, нечего было и помышлять. Рене бросил взгляд на тахометр: 5300 об/мин. Не гони, вспомнил он, побереги холодный двигатель.
В небольшом изгибе на подъеме Рене вынужден переключиться на первую передачу, уткнувшись в желтую Bugatti и монолитно-белый Mercedes. Затем, как он позже вспоминал, последовали «вторая на выходе, затем третья, были даже мысли о четвертой, и тут вдруг обратно прыг-скок вниз до первой передачи».[45] В конце подъема, теперь уже высоко на скальных утесах над морем, Рене закладывает руль влево, огибает Hôtel de Paris и минует ухоженные сады перед стилизованным под барокко и вылизанным как конфетка Casino de Monte Carlo. Затем рвет вперед по короткой прямой перед тремя подряд шпильками – вправо – влево – вправо, – прежде чем «нырнуть в угрюмую теснину между каменными стенами», – так один автор живописал месторасположение приморского железнодорожного вокзала. В трех этих тесных поворотах Рене раз за разом едва не утыкается носом своей Bugatti в корму идущей впереди машины. Последний правый поворот со спуска к уровню моря – и въезд в тоннель длиной 120 м, освещенный мерцающими дуговыми лампами. Ускоряясь на такой длинной и такой плавной кривой, он физически ощущает, как вой моторов, отражаясь от каменных сводов тоннеля, отзывается реверберацией в его черепе. Малейшее неверное движение рулем – и его Bugatti зацепит один из бортов этого адски узкого дымохода и полетит кубарем, унося его жизнь за собой.
Выскочив из тоннеля, Рене мигом пролетает обсаженную тамарисками аллею. Он по-прежнему ближе к хвосту пело-тона. Быстрая перекладка руля влево-вправо – и шикана пройдена. И вот он уже́ гонит вокруг марины – левый вираж «Tabac Corner», вдоль причала, через шпильку у газовой станции – и возвращается на прямую старт-финиш.
Тем временем за лидерство на первых кругах, поочередно показывая лучшее время их прохождения, состязались лишь Широн и прошлогодний победитель первого Гран-при Монако 1929 года Уильям Гровер-Уильямс да дерзко наседавший им на пятки итальянец Луиджи Арканджели на Maserati. Рене, терпеливо дожидаясь полного прогрева мотора, времени даром тоже не терял, а по возможности отыгрывал позиции, которые, в целом, менялись настолько калейдоскопически, что список лидеров на табло быстро превратился в неудобоваримую кашу. Зрителям – перегнувшимся через балюстрады, свисающим с террас, взлезшим на фонарные столбы – такая чехарда нравилась. Репортер Motor, явно в стремлении потрафить вкусам читателей, писал: «Вот это крещендо – рев выхлопных труб, шипение тормозов, резкие пых! облачков сизого дыма с запахом касторки из нагнетателей, мелодичные перегазовки при переключении передач. Восхитительная оргия!»[46]
На десятом кругу Рене пробился в середину пелотона, но от лидеров отставал почти на минуту, а Широн тем временем начал уже́ обходить первых круговых. Начались и сходы. Граф Макс Арко-Циннеберг на семилитровом монстре Mercedes-Benz SSK въехал в штабель мешков с песком, а Марио Борцаччини на Maserati – в стену. Некоторые сошли по техническим причинам – из-за проблем с тормозами или двигателями. Один немецкий гонщик жаловался, что в Монако «дьявольская трасса».[47]
К двадцатому кругу Рене вышел на третье место, но в полутора минутах позади Широна. С этого момента он яростно взвинтил темп; вся его одежда пропиталась по́том. Рене вел Bugatti так, будто дирижировал оркестром, исполняющим брутальную симфонию в престиссимо, – настолько стремительны были движения его ладоней в перчатках. Прочерчивая траекторию, он практически непрерывно переключал передачи, то ускоряясь до 160 км/ч на четвертой, то замедляясь до 15 км/ч на первой. Крепкой хваткой он раскачивал машину рулем влево-вправо, тормозил и снова разгонялся. В среднем поворачивать ему там приходилось раз в двенадцать секунд. И всю дорогу он неотрывно следил за датчиками давления топлива и масла, по мере надобности стравливая его через выпускные краники или нагнетая ручными насосами. Руки сводило от перенапряжения, а стертые в кровь пальцы и ладони все больше немели.
Пушечный выстрел из марины с одной из яхт сигнализировал о том, что пройдена половина дистанции. На трассе остались лишь самые надежные машины, то есть, одни Bugatti. Всего их было десять, но толпа чувствовала, что вся борьба пойдет между Рене и Луи, хотя Широн и шел почти на целый круг впереди.
На каждом кругу Рене отыгрывал у лидера по нескольку секунд. После шестидесятого круга бензин в основном баке практически иссяк, и он открыл кран подачи топлива из дополнительного бака на пассажирском сиденье. Все прошло гладко, и мотор даже не чихнул. Ему не придется заезжать на пит-лейн. А Луи придется.
К семидесятому кругу отставание от монегаска оставалось внушительным – минута и восемнадцать секунд. Но тут как раз и началась суета в боксе Луи – верный признак его скорого заезда на дозаправку. Фридерих помахал проезжающему мимо Рене обеими руками, сигнализируя об этой ожидаемой, но приятной новости. Однако прошло еще несколько кругов, а Луи на пит-стоп все не отправлялся. У Рене тем временем очки замаслились настолько, что он едва видел трассу перед собой. Остановиться и протереть очки, дать чуть-чуть отдыха рукам и перевести дух? Но это означало бы потерю драгоценных секунд. Нет и еще раз нет, ведь теперь, избавившись от балласта топлива, он мог ехать быстрее и проходить повороты проворнее.
Наконец на восемьдесят третьем кругу Луи заехал на пит-стоп. Вырулив после «Табачного» виража на прямую вдоль марины, Рене издали усмотрел на обочине прыгающих от радости Мориса и Фридериха. «Вот он! Вот он!» – указывали они ему руками. Тут он и заметил на параллельной прямой Луиса, взбирающегося к Авеню де Монте-Карло, – плечи ссутулены, сам весь пригнулся к рулю, будто хочет ускориться силой воли. Монегаск потерял на дозаправке пятьдесят секунд. Рене теперь отстает всего на десять. Отяжелевший соперник в досягаемости! Преследование решительно начинается, и Рене чувствует себя так, будто за спиной у него прорезались крылья.
Все без исключения зрители задавались одним вопросом: «Выйдет ли у Дрейфуса?» В ответ Рене за два круга ликвидировал отставание и сел Луи на хвост. А затем он усмотрел просвет в одной из шпилек на спуске к тоннелю. Педаль газа в пол, рывок – и он не упустил свой шанс, проскользнув между соперником и углом дома на выходе из поворота, и захватил лидерство. Сразу же отставший на три корпуса Широн сорвал с головы новомодный голубой шлем и вышвырнул его прочь.
Но поединок продолжился. На прямых в гору Луи пытался вернуть лидерство за счет превосходных ускорений, но все, что он отыгрывал, вновь упускалось в последующих сериях поворотов. Оба держали умопомрачительный темп. Восемьдесят восьмой круг Рене прошел с невероятной средней скоростью 96,5 км/ч, установив новый рекорд времени прохождения круга в две минуты и семь секунд. Его отрыв составил пять секунд, затем десять. Тут у Луи к тому же стал западать газ. Рене довел свое преимущество до двадцати секунд, раз за разом повторяя самому себе: «Теперь будь предельно осторожен… ты не имеешь права на ошибку… ты выигрываешь Гран-при Монако».[48]
На финише Шарль Фару дал отмашку клетчатым флагом, и Рене обступила высыпавшая с пит-лейна толпа. Фридерих и Морис едва не стукнулись головами, пытаясь обнять его одновременно. Незнакомые люди похлопывали его по плечу и благодарили за крупный выигрыш на тотализаторе.
Луи же был в ярости. Поначалу он даже отводил взгляд от Рене и не желал пожимать ему руку. Впрочем, Рене был этому даже рад, поскольку стертые в кровь ладони и без рукопожатий пульсировали от боли. Даже приняв кубок из рук Луи II, князя Монако, он вынужден был удерживать его сгибом локтя.[49]
Последовали многочисленные чествования и званые обеды. Рене упивался шампанским, курил дорогие сигары и купался в лучах славы. Аршинный заголовок в L’Auto гласил: «Юный Дрейфус на Bugatti в блестящем стиле берет верх над Широном».[50] Первые полосы газет пестрели фотографиями его перепачканного машинным маслом мальчишеского лица. Между прочим, он за счет призовых и спонсорских бонусов тогда еще и заработал почти 200 000 франков (порядка $130 000 в современном выражении).[51] Но самым главным, конечно, был сам факт выигрыша первого в жизни Рене Гран-при.
Затем последовала победа Рене в Гран-при Марны на трассе Реймс-Гу, после которой он, не сомневаясь теперь в успехе этого предприятия, отправился в Мольсхайм, чтобы предложить там Этторе Бугатти свои услуги в качестве пилота лучшей заводской команды Франции. Однако Le Patron, разозленный поражением своих в Монако, просто отказал Дрейфусу в аудиенции. Такой щелчок по носу Рене воспринял очень болезненно.[52]
Вернувшись в расстроенных чувствах в родную Ниццу, Дрейфус обнаружил письмо с приглашением в заводскую команду от Альфьери Мазерати, главы основанной им совместно с пятью братьями итальянской семейной автомобилестроительной фирмы.[53] Их гоночные машины с трезубцами на капотах, славились скоростью, изяществом и, увы, плохой управляемостью. Один пилот того времени жаловался, что шасси Maserati излишне подпружинено и «скачет на подвеске, как кошка на раскаленных кирпичах».[54] Это, однако, не мешало заводской команде показывать в сезоне 1930 года отменные результаты, и Рене поспешил в Болонью, где тогда базировалась фирма братьев Мазерати.
Заводик у них с виду оказался совсем задрипанным, в конторке размером со стенной шкаф сидела и что-то печатала на машинке одинокая секретарша. Она отвела Рене в цех и представила братьям, одетым в такие же двубортные синие комбинезоны, как и их рабочие. Мазерати устроили для него экскурсию по заводу, после чего накормили безупречным рагу в своем любимом ресторане “Il Pappagallo”. Там же за ужином Рене и подписал контракт на следующий сезон в качестве ведущего гонщика заводской команды. Сбылась зыбкая мечта его юности.
В первой же гонке за Maserati на Гран-при Туниса 1931 года Рене разбил авто всмятку. Сам он отделался легко, но вполне прочувствовал ощущение попадания в черную полосу. Однако он все-таки сумел завершить свой первый сезон достаточно хорошо, чтобы получить приглашение остаться и на сезон 1932 года. Он согласился не столько в надежде на большие победы, сколько из личной симпатии к братьям. Также ему льстило, что они активно привлекают его к подготовке своих гоночных машин. «Как тебе эта идея? Давай-ка обсудим, что тут можно придумать», – таков был их стиль работы. Они вместе с Рене разбирали чертежи. Вместе же проводили регулировку двигателей. Вместе обкатывали машины в сельской местности, заодно тренируя реакцию на буквально кидающихся под колеса кур. Все было просто и бесхитростно. Все братья были автомеханиками от бога – трудолюбивыми, честными, серьезными. По завершении рабочего дня они ежедневно ужинали вместе, и Рене все свободнее трепался с ними по-итальянски и все больше ощущал себя членом их крепкой и дружной семьи.
Однако полоса невезения, начавшаяся с его приходом в семейное дело Мазерати, продолжилась и во втором сезоне. Он то и дело сходил из-за проблем с двигателем, а на Гран-при Монако въехал в стену дома из-за отказа тормозов. Так что, не удивительно, что на берлинской трассе АФУС мрачное предсказание, услышанное им от прорицателя Хануссена в баре Roxy, висело над Рене дамокловым мечом и сковывало его по рукам и ногам.
Воскресенье 22 мая выдалось отупляюще жарким – не самая подходящая погода для гонок. Берлинцы, не пошедшие на АФУС, отправились на озера – Мюггельзе или Тегельское. Тем не менее, вокруг трассы протяженностью в те годы почти в двадцать километров собрались немалые толпы. Дети, забравшись на деревья, расселись по веткам для лучшего обзора. Многие другие с этой же целью поотрывали доски с защитных заборов. Официальные же трибуны ломились от знаменитостей – кинозвезд и коронованных особ, воздушных асов и режиссеров, музыкантов и всех-всех-всех.
Рене вывел свою цвета губной помады Maserati на старт. Шестнадцать цилиндров, пять литров рабочего объема, надув – двигатель грохотал как самолет на форсаже. Это была самая быстрая машина, которую ему когда-либо доводилось водить, и Рене с первого круга захватил лидерство. Вторым с небольшим отставанием шел Руди Караччола на красной Alfa Romeo с двигателем 2,3 л, а третьим – фон Браухич на белом Mercedes-Benz SSKL (где “L” означало “leichte” – «легкий» по сравнению в предыдущей моделью SSK).
В 1932 году серия Гран-при проходила, по сути, по «свободной формуле», то есть, без ограничений по весу и габаритам машин, объему и мощности двигателя, сорту и расходу топлива. Это позволяло участникам выкатывать на состязания самые разнообразные авто, преследуя единственную цель – максимальную скорость. На управляемость при этом обращали куда меньше внимания.
Князь Лобкович стартовал на бело-голубой Bugatti T54, считавшейся особо сложной для пилотирования. В первом же повороте перед входом в южную петлю он попал в коробочку между двумя соперниками, чуть притормозил, чтобы высвободиться, и тут же, чтобы не зацепить правыми колесами газон, качнул руль влево, – и сделал он это, увы, резковато. На скорости 200 км/ч его Bugatti вошла в неуправляемую раскачку, вылетела через разделительный газон и встречную прямую на отбойник и, взмыв и кубарем пролетев по воздуху метров двадцать, разбилась об дерево. Из груды обломков на железнодорожной насыпи по соседству с трассой извлекли тело богемца с размозженным черепом. Князь умер, не приходя в сознание.
Препятствий для продолжения гонки эта страшная авария не создала. Поначалу Рене даже обновил рекорд круга трассы АФУС, пройдя его со средней скоростью 210 км/ч, но затем у него стала залипать в нажатом положении педаль газа, и он лишь каким-то чудом сумел ее высвободить и сбросить скорость перед виражом, избежав вылета. Сразу же после этого он зарулил на пит-лейн, заглушил мотор и вручную закатил Maserati в бокс.
– Приехали, – только и сказал он своей команде, переводя дух.
– Нет-нет, возразил Эрнесто Мазерати. – Тебе нужно продержаться в гонке до конца, иначе рекорд круга не зачтется.
Механики во главе с Эрнесто быстро осмотрели тягу газа его Maserati, нашли проблему и подмотали что-то в щели под педалью медной проволокой, оторванной от сигнального щита.
– Езжай, – сказал Эрнесто.
– Не выйдет ничего, – усомнился Рене.
– Просто оставайся на трассе до завершения гонки – и все, – умолял его Эрнесто. – А если вдруг с газом опять будут проблемы, выключишь зажигание кнопкой на панели и заглушишь мотор.
Рене вернулся на трек, но все его мысли теперь вертелись вокруг одного: что делать, если педаль газа вклинит на полном ходу прямо перед северной или южной петлей? Переход на пониженную, удар по тормозам и тычок по этой аварийной кнопке.
Затяжной пит-стоп из-за проблем с тягой газа отбросил Рене на последнюю позицию, причем наглухо, и он так и финишировал последним, зато с рекордом круга, а главное – живым. Браухич, которого мотало в кокпите своего SSKL так, будто тот попал в бурю, сумел-таки чуть-чуть опередить точного и хладнокровного как робот Руди Караччолу.
Вечером в отеле Рене пришел к Эрнесто. Поломка тяги газа едва не стоила ему жизни. Рене больше не мог оставаться в этой команде, будучи, к тому же, вполне уверен, что места среди элитных пилотов он себе застолбил прочно – и без команды не останется, а легко найдет себе новый дом – с более надежными машинами.
– Отпустите меня, пожалуйста, – взмолился он.
Эрнесто согласился.[55]
Тем же вечером Браухич позвонил в берлинский бар Roxy, чтобы выяснить у бармена содержание записки, оставленной предсказателем ему на хранение в запечатанном конверте. Бармен зачитал две фамилии: «Лобкович. Браухич».[56] Весть о безошибочном пророчестве быстро облетела всех гонщиков.
Неподвластные им силы, похоже, рулят их судьбами, и Рене не мог избавиться от мысли, что его имя могло с пугающей легкостью оказаться в роковом конверте вместо имени Лобковица. Мечта о карьере профессионального автогонщика оказалась неразрывно и неизбежно связана с риском потерять вообще все в погоне за сохранением за собой места в этом мире. Впрочем, не ему одному тогда открылась эта страшная истина.
Мастер дождя
Руди Караччола на тупорылой Alfa Romeo стрелой мчался по четырнадцатому и последнему кругу гонки Айфель-1932. Он уверенно лидировал на протяжении всего заезда по проложенной через крутые лесистые взгорья и низины к югу от Бонна трассе Нюрбургринг[57], которую один историк назвал построенной так, будто «выбирать маршрут отправили в стельку пьяного великана».[58]
Один лишь Рене Дрейфус все еще составлял Руди некую конкуренцию, держась в двадцати секундах позади. Выступая как частное лицо на одолженной у Луи Широна личной Bugatti Type 51 (более мощной версии, чем Type 35B), Рене проводил гонку очень сильно, тем более, что всего-то неделей ранее он еще выступал на и за Maserati, а на не прощающий ошибок «Ринг» выехал состязаться впервые.