Дженнифер Ли Арментроут
Из крови и пепла

– Ничего страшного, – отмахнулась я.

– Ничего страшного? – прорычал он. – Я понимаю, почему ты хочешь помочь, и уважаю это желание. Но это риск, Поппи. Еще никто ничего не разболтал – наверное, люди чувствуют, что в долгу у тебя. Но это может измениться, и тебе нужно быть осторожнее.

– Я осторожна.

Хоть я не могла видеть его лица под капюшоном, я знала, что он смотрит на меня с недоверием. Я усмехнулась, но улыбка быстро пропала.

– Я знаю, что риск…

– И если герцог обнаружит, чем ты занимаешься, ты готова к последствиям?

У меня внутри все ухнуло.

– Да, – ответила я, играя с выбившейся из плаща ниткой.

Виктер выругался вполголоса. В любой другой ситуации я бы захихикала.

– Ты смелая, как гвардеец с Вала.

– Принимаю это как большой комплимент, – улыбнулась я. – Спасибо.

– И такая же глупая, как любой новобранец.

Уголки моих губ опустились.

– Забираю свое «спасибо» обратно.

– Мне не следовало позволять тебе этим заниматься. – Он поймал низкую ветку и отодвинул в сторону. – Ты слишком часто выдаешь себя людям, а это очень рискованно.

Пройдя под веткой, я посмотрела на него и напомнила:

– Ничего ты мне не позволял. Просто не мог помешать.

Он остановился, схватил меня за руку и развернул лицом к себе.

– Я понимаю, почему ты хочешь помогать. Ты ничего не могла поделать, когда умирали твои отец и мать.

Я дернулась.

– Это не имеет к ним никакого отношения.

– Это неправда, и ты это знаешь. Ты пытаешься восполнить то, что не могла сделать в детстве. – Он понизил голос так, что я с трудом слышала его сквозь ветер, шумящий в листве. – Но есть еще кое-что.

– И что же это?

– Мне кажется, ты хочешь, чтобы тебя поймали.

– Что? Ты правда так думаешь? – Я шагнула назад, вырываясь из его хватки. – Тебе прекрасно известно, что сделает герцог, если узнает.

– Поверь, известно. Вряд ли я забуду хоть один раз, когда мне приходилось помогать тебе возвращаться в комнату.

Его голос стал жестким, и у меня вспыхнули щеки.

Я это ненавидела.

То, что чувствую порой, когда со мной что-то делают. Мне ненавистен удушающий, непереносимый стыд.

– Ты слишком сильно рискуешь, Поппи, даже зная, что тебе придется отвечать не только перед герцогом или королевой. Иногда мне кажется, ты хочешь, чтобы тебя признали недостойной.

Меня охватило раздражение. В глубине души я знала: это оттого, что Виктер разбередил старые раны и подобрался слишком близко к скрытой правде, которую я не хотела вытаскивать наружу.

– Поймают меня или нет, разве боги уже не знают, что я делаю? Если от них ничего не скроешь, то о каком лишнем риске может идти речь?

– Тебе вообще незачем рисковать.

– Тогда зачем ты обучал меня последние пять лет или около того? – требовательно спросила я.

– Потому что знаю, зачем тебе нужно чувствовать, что ты можешь себя защитить, – бросил он в ответ. – После того, что ты перенесла, с чем тебе приходится жить, я могу понять, что тебе необходимо уметь самой постоять за себя. Но если бы я знал, что ты будешь ввязываться в ситуации, где есть риск выдать себя, я бы не стал тебя обучать.

– Ну, теперь слишком поздно, чтобы передумать.

– Вот именно, – вздохнул он. – И чтобы избежать того, о чем я только сказал.

– Чего избежать? – я прикинулась, что не понимаю.

– Ты знаешь, о чем я.

Качая головой, я отвернулась и пошла дальше.

– Я помогаю людям не потому, что хочу, чтобы боги сочли меня недостойной. Я помогла Агнес не потому, что хотела, чтобы она рассказала кому-нибудь и правда обо мне вышла наружу. Я помогаю потому, что нельзя еще больше усугублять трагедию и заставлять людей смотреть, как их близких сжигают.

Я перешагнула упавшую ветку. Головная боль усиливалась. Однако она не имела никакого отношения к моему дару – ее вызвал этот разговор.

– Прости, что опровергла твою теорию, но я не мазохистка.

– Нет, – сказал он за моей спиной. – Не мазохистка. Ты просто боишься.

Я резко обернулась к нему.

– Боюсь?

– Твоего Вознесения. Да. Ты боишься. В этом не стыдно признаться. – Он прошел вперед и замер передо мной. – По крайней мере, мне.

Но другим, моим опекунам или жрецам, я бы никогда не призналась. Они сочли бы страх святотатством, как будто единственная причина бояться – это что я жду чего-то ужасного, а не потому что просто понятия не имею, что со мной произойдет при Вознесении.

Буду ли я жить.

Или умру.