Полная версия
Вечность в тебе
Я отстраняю телефон от уха и смотрю на часы, а потом говорю:
– Да…
– Отлично, потому что я уже зарезервировала столик.
– Здорово.
Я смотрю ему в глаза. Они темные и серьезные. Как будто видели такие вещи, которые не должны были видеть.
– Жду не дождусь, – говорит мама.
– Да, я тоже.
ДжейкобМы стоим на улице на морозе. Одна часть меня хочет сбежать, а другая не хочет прощаться. Мне нравится быть с Луизой.
– Куда тебе нужно? – спрашиваю я.
– В Blockhouse, – говорит она и указывает в сторону Людвигштрассе.
– Тебя проводить?
Она качает головой.
– Тебе это ни к чему.
«Но я хочу», – думаю я и вместо этого говорю:
– Ладно.
– Спасибо за пирог.
– Не за что.
– Ну, тогда, – она делает несколько шагов назад, – думаю, еще увидимся.
Звучит как смесь утверждения и вопроса.
– Да, – говорю я, не желая ждать до среды.
– Пока, Джейкоб.
– Пока.
Она разворачивается и идет прочь по улице. Несколько секунд я смотрю ей вслед. А потом тоже разворачиваюсь и иду в другую сторону.
ЛуизаЯ быстро оглядываюсь, но Джейкоба уже нет. Наверное, он испытывает облегчение. Хотя то, как он мне улыбнулся, говорит обратное. А складка на лбу в виде Пи – за. Я сворачиваю на Людвигштрассе, и мне вдруг кажется, что последних часов на самом деле не было. И все это я себе просто вообразила. Как то состояние между сном и бодрствованием, когда реальность смешивается с грезами.
Мне уже давно ничего не снилось. Слава богу. От всего существуют таблетки. Я принимаю противотревожный препарат, и он меня попросту вырубает. Как переключатель. Через полчаса после приема я теряю сознание и больше ничего не чувствую. И не вижу снов. Меня нет. Как будто я мертва. Но потом я снова просыпаюсь.
Вот только то, что произошло сегодня, буквально только что, было настоящим. Мне это не приснилось. Джейкоб подарил мне кусок пирога. И горячий шоколад. Ни то, ни другое ничего ему не стоило, и Минг сказала бы, что это ничего не значит. Что важен поступок. И что время – самая дорогая валюта.
Минг. Мне нужно позвонить ей. Вообще-то я уже давно должна была это сделать. Задеревеневшими от мороза пальцами выуживаю из кармана мобильник, натягиваю капюшон пониже на лицо и перехожу к любимым номерам. Вообще-то, их всего три: ее, моей матери, и еще один – тот, что больше не используется.
– Ну наконец-то, – отзывается Минг еще до того, как я успеваю услышать гудок. – Все в порядке? Я волновалась.
– Прости, – говорю я. – Мне стоило объявиться раньше.
– Наверное. Но самое главное, что у тебя все в порядке. – Пауза. – При данных обстоятельствах. – Еще одна пауза. – Ты ведь в порядке, правда?
– Да, – говорю я, и это почему-то так и есть. Но в то же время – нет.
– И? Чем ты сегодня занималась?
– Я была на выставке послевоенного искусства.
– А разве ты туда раньше не ходила?
– Ходила.
И ее молчание спрашивает: «Это та, на которой ты была с Кристофером?»
А мое молчание тихонько отвечает: «Да».
Я продолжаю идти вперед, снег хрустит под моими ногами, и звуки проезжающих машин доносятся словно издалека. Они движутся медленно. Почти как в замедленной съемке.
– Минг? – говорю я.
– Хм, – отзывается она.
– Помнишь того мальчика из нашей школы? Того, с темными волосами, который еще ни с кем не разговаривал? Он учился в одной параллели с Кристофером.
– Ты имеешь в виду того, что перешел в нашу школу только в одиннадцатом классе? Красавчика с такими невероятными черными глазами?
– Именно, – говорю я.
– Конечно, помню, – отвечает Минг. – Такого парня не забудешь. – Короткая пауза. – А что с ним?
И тогда я рассказываю ей все. О первой нашей встрече у почтовых ящиков, потом о второй и бутербродах. И, наконец, о письме Кристофера, годовом абонементе на посещение Дома искусств, инсталляции Бойса и о Джейкобе, который вдруг оказался рядом со мной.
– Джейкоб, значит, – говорит она.
– Да, – говорю я.
– И какой он? Я имею в виду, в реале?
– Он хороший. И в то же время какой-то странный. – Пауза. – Он не особенно разговорчив.
– Ты тоже.
– Именно, – говорю я. – В том-то и проблема.
– Вы еще увидитесь? В смысле, вы обменялись номерами?
– Ты что, ненормальная? Мы случайно встретились. Я упомянула, что у меня день рождения, и тогда он предложил поесть пирога. Он просто старался быть вежливым.
– Значит, это было его предложение?
– Как будто бы я могла предложить что-то подобное.
– Тоже верно. И что теперь?
– И теперь ничего.
Светофор загорается зеленым, и я иду дальше.
– Думаешь, он чего-то хочет от тебя?
– Конечно, – с сарказмом отвечаю я, – ведь я абсолютно в его вкусе.
– А почему нет? Может, так и есть?
– Минг, такие парни, как он, предпочитают девушек с волосами.
– Наверное, – говорит она. Еще одна пауза. – А Кристофер действительно написал тебе письмо?
– Да.
– Это довольно странно, – отвечает она.
– Так и есть.
– Он говорил, что свяжется с тобой, – говорит Минг.
– Да, говорил, – подтверждаю я.
Я узнаю вывеску ресторана и останавливаюсь под ней. К пепельнице у входа жмутся трое в длинных плащах. Они молчат и курят.
– Я на месте, – тихо говорю Минг. – Мы с мамой договорились поужинать. Уверена, она уже ждет.
– Хорошо, – говорит она. – Еще кое-что.
– Хм?
– С днем рождения, Лу.
ДжейкобКогда, наконец, добираюсь до дома, от холода я уже не чувствую лица. Снимаю перчатки и шарф, потом вешаю куртку. Интересно, почему мне, собственно, всегда думается, что весна начинается в марте? Такого никогда не бывает.
В прихожей пахнет яйцами и маслом. Если готовит мой брат, то это яичница. Обычно он просто делает тост. Я снимаю ботинки и запираю за собой дверь квартиры, а затем иду в сторону шума, на кухню.
Артур, топлес и в тренировочных штанах, стоит у плиты. Сначала мне кажется, что он один, но потом я замечаю молодую девушку, которая сидит за столом и улыбается ему. Это, должно быть, Джулия. Она хорошенькая, но не похожа на тех женщин, которых обычно приводит домой мой брат. Короткие светлые волосы, невысокий рост, маленькая грудь, настоящие ногти.
– О, привет, Джейкоб, – добродушно говорит Артур, убирает с огня сковородку и подходит ко мне. – Где ты так долго был? – он обнимает меня и взъерошивает мои волосы. Обычно я не против, но обычно за нами при этом никто не наблюдает.
Поэтому отталкиваю его и киваю в сторону стола.
– Не хочешь нас познакомить? – тихо спрашиваю я.
– Я хочу этого уже несколько часов, – усмехается он. – Итак, где же ты был?
– Гулял, – уклончиво отвечаю я.
– Значит, гулял. А где?
Игнорирую его и иду к столу.
– Привет, – говорю я, протягивая ей руку. – Я Джейкоб.
– Джулия, – улыбается она. – Рада, наконец, познакомиться с тобой. Артур столько о тебе говорит.
– По большей части, скорее всего, неправду, – кошусь я на брата.
– Только правду, – говорит он, переворачивая яичницу.
Джулия смеется.
– Хочешь пива, Джейкоб?
Вообще-то я хочу пойти в свою комнату и послушать музыку, но сказать «нет» было бы невежливо, поэтому я говорю «с удовольствием» и сажусь рядом с ней.
Артур ставит на стол две тарелки. Яичница и тосты с маслом. Его фирменное блюдо. Должно быть, он очень любит Джулию, раз готовит для нее. Иначе не стал бы утруждаться.
– Хочешь что-нибудь съесть? – спрашивает Джулия, указывая на сковороду. – Мы можем приготовить еще что-нибудь, если хочешь.
– Без шансов, – смеется Артур. – Мой брат не ест ничего подобного.
Я с досадой смотрю на него, а потом отвечаю:
– Я не голоден. Но спасибо за предложение.
– Да? А что ты тогда ешь? – спрашивает Джулия.
– Я ем все.
– Но только то, что приготовил он сам, – усмехнувшись, добавляет Артур.
Джулия смотрит на меня.
– Ты готовишь? Честно?
– Как молодой бог, – отвечает мой брат.
– Артур, – бурчу я. – Прекрати.
– А что? – спрашивает он. – Это же правда. – Он поворачивается к Джулии. – Правда. Он потрясающе готовит, – говорит он, кладя руку мне на плечо. – Абсолютный природный талант.
– Он преувеличивает, – говорю я.
– Ничего подобного, – возражает он.
Мой брат отрезает кусок от своей яичницы и засовывает его себе в рот.
– Смотрела мультфильм «Рататуй»? – чавкая, спрашивает он. Джулия кивает. – Вот что такое мой брат.
– Маленькая крыска, которая умеет готовить? – уточняю я. – Очень мило.
Он закатывает глаза.
– Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду.
Джулия делает глоток пива и говорит:
– Женщины любят мужчин, умеющих готовить.
– Джейкоба они любят и так. Ему даже не нужно для них готовить, – говорит Артур.
– Я так и думала. Полагаю, у тебя есть девушка?
Терпеть не могу, когда почти незнакомые люди спрашивают меня о личных вещах, но в ее случае это не кажется мне досадным. Что странно, потому что, как правило, это всегда меня беспокоит.
– Нет, девушки нет, – говорю я.
– А почему?
– Не знаю. Наверно, просто не нашел пока подходящий вариант. – Я думаю о ней. И этих глазах, глубоких, как бездна.
– Должно быть, очень хлопотно иметь такой большой выбор, – говорит Джулия то ли в шутку, то ли всерьез.
– Что ж, – говорит Артур, – человек растет, выполняя сложные задачи.
Она смеется и толкает его в бок.
– Вы двое очень уж похожи.
– Что? – удивляюсь я. – Я же совсем ничего не сказал.
– А тебе и не нужно, – говорит она. – Я различаю сердцеедов с первого взгляда. – Молчание. Хотелось бы мне возразить, но не могу. – Так, о чем это мы? Ах да, готовка. Как ты пришел к этому? – спрашивает она.
Я не знаю, что на это ответить. Но только не правду. Артур видит выражение моего лица и говорит:
– Когда ты живешь со мной, тебе не остается ничего другого, кроме как научиться готовить, – он виновато пожимает плечами. – Если, конечно, ты не без ума от яичницы. Тут я абсолютный эксперт.
– О да, это так.
Я отодвигаю стул. Ножки скребут по полу.
– Я, пожалуй, пойду.
– Не так быстро, – говорит Артур, хватая меня за рукав.
– Что еще?
– Прежде чем снова исчезнуть в своей комнате, скажи мне, где ты был.
– Ну и где, как ты думаешь? На работе, – раздраженно отвечаю я.
– Да. До пяти. А потом? – ухмыляется он.
– Сначала пошел на выставку, потом ненадолго заглянул в бар, – это не вранье.
– Это ужасно скучно. Мы с тобой ничуть не похожи. – Эти слова заставляют меня рассмеяться. – Ты и в самом деле безнадежный случай, Джейкоб. Ты в курсе?
– Да, – говорю я. – А ты чертовски любопытен.
ЛуизаЕда вкусная, и заведение набито под завязку. Столы похожи на разбросанные островки с красно-белыми клетчатыми скатертями, обитатели которых слишком громко разговаривают.
– Тебе не нравится? – спрашивает сквозь шум мама.
– Напротив, – говорю я. – Все очень вкусно.
Она улыбается. А потом мы обе снова делаем вид, что нет ничего странного в том, что мы здесь впервые только вдвоем. По-моему, мы делаем это довольно хорошо. Посторонние не заметили бы, что что-то не так. Что кого-то не хватает. Что мы грустим.
Мама режет свой бифштекс на мелкие кусочки. Она выглядит усталой. Как будто не спала уже несколько недель. Я знаю, каково это. Мы похожи на призраков, которые время от времени встречаются в коридоре. Или на кухне. Или в ванной. Бледные оболочки, говорящие «Доброе утро» и «Сладких снов». Когда кто-то лишает себя жизни, он забирает и часть твоей. Он забирает часть тебя. Стоит ли рассказать маме о письме Кристофера? Но я не рассказываю. Ее глаза слишком пусты, а щеки слишком впалые.
С тех пор, как я появилась в кафе, она уже четырежды извинилась за то, что освободилась так поздно, а я четырежды ответила, что ей не стоит об этом беспокоиться. Она всегда много работала. Но раньше у меня еще был брат. И тогда это было не так заметно.
Я смотрю на нее. Сейчас, когда перестала улыбаться, мама снова выглядит настоящей. Она больше не позирует, словно для фотоальбома. Морщины глубже, кожа бледная. Иногда я слышу, как она плачет, когда думает, что меня нет рядом. Очень-очень тихо. И время от времени, возвращаясь поздно вечером домой, заходит в комнату Кристофера и садится на его кровать. Она думает, что я не знаю об этом, потому что уже сплю, но чаще всего я еще бодрствую. Мама поднимает глаза и, когда замечает, что я смотрю на нее, снова включает радость на своем лице. Будто лампа.
– Расскажи, как прошел твой день?
– Все хорошо, – говорю я.
– И что же ты делала?
– Сначала я была в музее, а потом – в кафе, – это не вранье.
Мама откладывает столовые приборы.
– Совсем одна?
Если я сейчас отвечу «да», совесть станет мучить ее еще сильнее, и она уже в пятый раз извинится, что не успела освободиться раньше, а я в пятый раз скажу, что в этом нет никакой проблемы. Но если отвечу нет, мне придется рассказать ей о Джейкобе, а я по какой-то причине не хочу этого делать. Она бы увидела в этом то, чего нет. Поэтому я выбираю вариант номер три:
– Нет, не одна. На выставке я случайно встретила мальчика из школы.
– Честно?
Я киваю.
– А потом мы пошли есть пирог. Было здорово.
Она исследует меня как полиграф. Как будто взвешивает в уме, не придумала ли я всю эту историю только ради нее. Чтобы она не чувствовала себя самой плохой матерью на свете.
– Он из твоего класса?
– Нет. Он… – Пауза. – Он из параллели Кристофера.
Каждый раз мне странно произносить его имя. До этого – с Минг, а теперь – с моей матерью. Обычно я просто думаю о нем. Словно произнесение его имени вслух было признанием того, что он мертв и никогда не вернется.
– Значит, в прошлом году он учился вместе с Кристофером, – замечает она.
– Думаю, да, – говорю я.
– Соответственно, ему тогда… сколько? Девятнадцать, двадцать?
– Он не особенно интересуется мной, – отвечаю я, откусывая свой гамбургер.
Чувствую, что она хочет сказать что-то еще, и это невысказанное повисает в воздухе. Как гигантский речевой пузырь. Что-то вроде «Надо остерегаться парней постарше» или «Вот когда я была в твоем возрасте…» Но она ничего такого не говорит и вместо этого снова хватается за свои столовые приборы и продолжает есть.
Через двадцать минут официант убирает наши наполовину пустые тарелки. Он спрашивает, не хотим ли мы забрать остатки, и мы киваем.
Когда официант уходит, мама протягивает мне пакет, и я беру его. Не легкий и не тяжелый. Зеленая картонная коробка с большим бантом из красной ткани. Напоминает Рождество.
– С днем рождения, Пчелка.
«Пчелка». Давно она меня так не называла. Может быть, пчелка – слишком веселое слово. Может быть, его нельзя использовать, если кто-то из твоих детей покончил с собой.
Мама наблюдает, как я распаковываю подарок. Этот напряженный взгляд спрашивает, нравится ли он мне. Такие ситуации всегда заставляют меня нервничать. Я скорее отношусь к типу людей, которые любят разворачивать подарки в одиночестве, потому что всегда боюсь не обрадоваться должным образом. По крайней мере, не так, как хотелось бы тому, кто напротив меня. С моим братом все было по-другому. Тогда я знала, что все пройдет отлично. Надеюсь, так будет и сейчас. А если нет, тогда, надеюсь, я буду убедительна. Поднимаю крышку коробки. Наушники. Это наушники.
– Я подумала, что так ты сможешь слушать музыку по вечерам, не вызывая жалоб старой перечницы сверху. – Пауза. – И они без проводов.
Она запомнила, что я хочу наушники. Несмотря на все, что произошло. Я упомянула об этом всего один раз, и это было несколько месяцев назад. Но она запомнила.
– Кажется, это действительно хорошие наушники, – говорит она. – Я уточнила, они совместимы с твоим смартфоном и ноутбуком. – Я судорожно сглатываю. – Если они тебе не нравятся, мы можем обменять их, и ты выберешь другие.
Она неуверенно улыбается. Я чувствую, как по моему лицу бегут тяжелые горячие слезы. Я знаю, что если сейчас что-нибудь скажу, то уже не смогу перестать плакать. Поэтому просто качаю головой. И улыбаюсь. И мама это понимает. Она понимает каждое слово, которое я не могу произнести.
Среда, 22 марта. Аллергия на идиотов
ЛуизаПисьмо Кристофера пришло прошлой ночью вскоре после полуночи. Этого я не ожидала. Я лежала на кровати в его футболке и слушала музыку в своих новых наушниках.
Без понятия почему, но я думала, что его следующее сообщение придет не раньше четверга. Ровно через неделю после первого. Поэтому обрадовалась. Потом прочитала его. И с тех пор злюсь.
Через три четверти часа у меня следующая встреча с доктором Фалькштейном. Я предпочла бы просто не пойти. Но я не могу так поступить, потому что он сразу же доложит моему отцу. А тот – матери. Хорошо это или плохо, но папа тогда придет, сядет на старое место Кристофера за кухонным столом – потому что у него самого места больше нет, – и тогда нас ждет «разговор», который чаще всего заканчивается тем, что мои родители кричат друг на друга. В прошлый раз речь шла об уродливом клоуне, который теперь уже не висит на стене. Мой отец счел это «невозможным», а мама заявила, что отца не касается то, что висит на ее стенах.
Поэтому я иду к доктору Фалькштейну. Потому что лучше молчать у него в кабинете, чем слушать, как ссорятся мои родители. Вчера я почти с нетерпением ждала этого дурацкого приема, потому что надеялась снова увидеть Джейкоба. А теперь я надеюсь, что этого не случится. Потому что наша встреча, наверное, была бы странной: ведь мне настолько паршиво, что мы будем только молчать, и это заставит меня нервничать.
Я беру рюкзак и иду в ванную. Дверь закрыта. Не люблю, когда эта дверь закрыта. Но и когда наоборот, мне тоже не нравится. Нажимаю на ручку и включаю свет. Я ненавижу эту комнату. Как будто она что-то сделала. Как будто виновато окно, а не тот, кто выпрыгнул из него. Эта ванная рассказывает историю, которую никто не хочет слышать, которую никто, кроме меня и моей матери, слышать не может. Это как голос в наших головах.
Мама хотела переехать, но с этим ничего не вышло, потому что мы не можем позволить себе в этом городе ничего другого. Мы живем здесь более тринадцати лет и поэтому почти ничего не платим. В нашей квартире цены на аренду остановились, тогда как вокруг они вознеслись до небес. Мы в буквальном смысле застряли в этих четырех стенах. Они как клетка, к которой у нас есть ключи.
Я делаю глубокий вдох и подхожу к окну, ощущая ногами мягкий коврик. Именно здесь он и стоял. Там же, где сейчас стою я. Опираюсь на подоконник и смотрю сквозь стекло вниз, на уродливый фонтан. И тогда мне приходит мысль, что это, возможно, было последним, что мой брат видел в свои последние секунды, когда еще был жив.
Мой телефон вибрирует в кармане брюк, и я вытаскиваю его. На дисплее напоминание: «Встреча с доктором Фалькштейном через 30 минут». Засовываю телефон обратно и бросаю быстрый взгляд в зеркало. Девушка, что смотрит на меня оттуда, все еще кажется мне немного чужой. Такой безволосой и жесткой. И все же я не жалею, что побрила голову. Это как фото до и после.
С этой мыслью я выключаю свет, выхожу в коридор и покидаю квартиру. Никогда бы не подумала, что буду чувствовать что-то подобное, но я ненавижу своего брата.
ДжейкобВыключаю воду, выхожу из душа и оборачиваю полотенце вокруг бедер. Зеркало запотело, а горячий воздух наполнен паром. В желудке какое-то странное чувство. Будто я голоден. Но я не могу быть голодным, потому что ел всего полчаса назад. Только вот подобным образом дело обстоит не только с едой. Со всем так. Вчера вечером Артур спросил: «У тебя все в порядке? Ты уже несколько дней слоняешься по квартире как загулявшая кошка». Я только закатил глаза и пошел на тренировку. В третий раз с четверга. У меня болят мышцы. А они не болели уже целую вечность. Интересно, увижу ли я ее сегодня. Хотя спрашивать себя об этом не хочу. Я не хочу спрашивать себя об очень многих вещах. И не хочу думать о ней. Но делаю это постоянно.
Я иду в свою комнату, беру телефон и прокручиваю свои плей-листы. В конце концов, выбираю микстейп из Spotify, потому что понятия не имею, что хочу послушать.
Квартира пуста. У Артура, правда, каникулы, но он должен пройти какие-то курсы, если не хочет вылететь из университета. Похоже, он и в самом деле туда пошел. Или же он с Джулией. Думаю, последнее более вероятно.
Я слегка обтираюсь, бросаю полотенце на пол и одеваюсь. На заднем плане играет какая-то незнакомая песня. Достаточно громко, чтобы заглушить мои мысли, и сначала я не обращаю внимания на то, что поет парень, но потом прислушиваюсь. И больше уже не могу не слушать.
Иногда мы находим музыку. А иногда она находит нас. Я создаю новый плей-лист и сохраняю песню.
И называю этот плей-лист «Луиза».
ЛуизаЯ сижу на неудобном диване, смотрю в пустоту и думаю о письме Кристофера. Но я не хочу думать о его письме. И о нем самом – тоже. Еще семь минут, и можно будет уйти. Доктору Фалькштейну пришлось ответить на срочный звонок. Это было почти полчаса назад. С тех пор я сижу в его приемной в одиночестве и надеюсь, что он не вернется. Интересно, действительно ли он разговаривает по телефону или просто искал предлог, чтобы выйти отсюда? В принципе, мне все равно.
Мой взгляд падает на оленя на стене, а затем на потолок. Дома ли Джейкоб? А если да, то этот потолок – его пол? Скорее всего, нет.
Наверное, он куда-то ушел. На работу. Или куда-нибудь еще. Я думаю о том, что он рассказал мне о Бойсе. И о значении оленя в мифологии. Никогда не задавалась вопросом, почему Дж. К. Роулинг выбрала патронусом Гарри оленя. Олень и олень. Кристофер читал мне книги о Гарри Поттере. Все семь томов.
Дверь отворяется, и в комнату входит доктор Фалькштейн.
– Мне очень жаль, Луиза, – говорит он, – но, к сожалению, быстрее не получилось, это была чрезвычайная ситуация.
– Нет проблем, – говорю я.
Его взгляд падает на часы.
– К сожалению, прямо сейчас у меня следующая встреча.
– Все в порядке, – отвечаю я, встаю и направляюсь к двери.
– Само собой, мы наверстаем упущенное на следующей встрече, – говорит он.
«Лучше не надо», – думаю я, но киваю, когда доктор Фалькштейн провожает меня до выхода.
– Увидимся в среду, Луиза. И повторюсь: мне очень жаль.
– Увидимся на следующей неделе, – говорю я и выхожу на лестничную клетку.
Закрываю за собой дверь, включаю свет и спускаюсь по ступенькам вниз. Если не считать моих шагов, все тихо. Когда достигаю ступени, на которой на прошлой неделе у меня потемнело в глазах, я останавливаюсь. Как будто бы она – это скрытый звонок, на который нужно наступить, если хочешь увидеть Джейкоба, но слишком труслив, чтобы надавить как следует. Но, конечно, ничего не происходит. Свет гаснет. Какое-то мгновение я замираю в ожидании, но в итоге чувствую себя глупо и спускаюсь по лестнице на первый этаж. Лампочка тускло светит над почтовыми ящиками, и на четвертом справа в верхнем ряду написано: «Райхенбах/Беккер». Почему две фамилии? Какая из них его? Несколько секунд я неподвижно стою в подъезде и жду. А потом иду к трамвайной остановке.
Я разочарована, что его не было. Как будто он обязан стоять по средам в подъезде дома как раз в это время.
Как будто ему заняться больше нечем.
ДжейкобЯ стою у кухонного окна и смотрю на трамвайную остановку. Еще несколько минут назад у меня и в самом деле имелись веские причины не выходить на улицу. Но теперь, когда я вижу, как она стоит там одна, они больше не приходят мне в голову. Луиза скрестила руки на груди, а широкий шарф закрывает лицо. Мне хочется отвернуться, но не получается. В любую минуту она сядет в трамвай и уедет. Но я не хочу, чтобы она уезжала. Хожу взад-вперед перед окном, но не выпускаю ее из виду. И вдруг появляются трое парней. Тот, что в центре, довольно крупный. Двое других – скорее маленькие. Они надвигаются на Луизу, словно стена, и я замираю на месте.
Тот, что постарше, что-то говорит ей, и она отвечает. Очевидно, они знакомы. Может, они достают ее? Чувствую, как напрягаются мои мышцы. Что-то не так, но я не знаю что. Парень делает шаг к Луизе, и она пятится. Я по-прежнему не двигаюсь – просто смотрю из окна. Только на нее. Вдруг он толкает ее, и я выбегаю из квартиры.
ЛуизаЯ натыкаюсь спиной на рекламный щит рядом со скамейками, теряю равновесие и падаю. Вообще-то это не больно, на самом деле мне просто страшно. И все-таки мои колени слишком сильно дрожат, чтобы я смогла снова подняться на ноги.
– Если ты еще хоть раз приблизишься к Изабель, я тебя прикончу!
Фабиан наклоняется надо мной. Его шея такая же широкая, как и лицо. Я съеживаюсь и подтягиваю ноги ближе к телу.
– Тебе ясно? – спрашивает он. – Лучше не связывайся со мной.
Он срывает с головы мою шапку и бросает ее на землю.