Текст книги

Андрей Валентинов
Аргентина. Квентин

– С какой этой стати? – окрысился гражданин США Уолтер К. Перри.

– С фонетической. Ваш немецкий неплох, но его не учат в школе. Это «лаузицер» – средненемецкий диалект. А по тому, как вы произносите «о» и «е», могу предположить, что тот, кто вас учил, родом из Позена – или откуда-то неподалеку. Вряд ли это был школьный учитель, вероятнее всего, родственник.

Уолтер наскоро вспомнил учебник.

– Могу и на «хохе», если вы так настаиваете.

Бесцветные губы сложились в некое подобие улыбки.

– Не трудитесь. Я ни на чем не настаиваю. Но «лаузицер» в ваших устах звучит не в пример убедительней.

О том, что его немецкий – не «хохдойч», а нечто совсем иное, Уолтеру рассказали в армии, на курсах иностранных языков. Пришлось учить «хох», что оказалось делом не слишком трудным. Сложнее давался Espa?ol mexicano, который, как выяснилось, нечто иное по сравнению с просто Espa?ol.

– Нас некому представить, поэтому беру инициативу на себя. Виллафрид Этцель фон Ашберг-Лаутеншлагер Бернсторф цу Андлау, барон. С первого раза это запомнить невозможно, поэтому смело сокращаем до «барона». Вполне демократично, согласитесь. Впрочем, если и у вас имеется титул, можете его не скрывать.

Теперь уже Виллафрид Этцель фон Ашберг… и так далее ухмылялся искренне, от души. Уолтера так и тянуло назваться каким-нибудь Вальтером Квентином фон Перри-Пэллмэлл цу Вольфлюсс герцогом Теннесси-и-Кентуккийским, но он предпочел не дерзить. Свое доказал, а ругань без драки – дело пустое.

– Уолтер Перри. Нью Йорк, Ист-сайд, Третья авеню[9 - Все адреса в Нью-Йорке вымышлены и подобраны автором исключительно по законам фонетики.]. А титулы у нас еще при Джордже Вашингтоне отменили.

5

– Все ясно? – строго вопросила девушка.

– Да-а-а-а! – хором пропели ученицы. – Ясно-о-о!

– Ну, смотрите, конкурс через месяц. Надеюсь на вас, мышки!

Улыбнулась, махнула рукой, закрыла дверь класса, на миг прикрыла глаза. Все сделала? Все!

Домой!

Короткий коридор, широкая лестничная площадка с бронзовым бюстом Моцарта, мраморная доска на стене – белый камень, золотые буквы. Надпись она выучила наизусть, когда еще сама ходила в ученицах. «В лето Господне 1783 повелением и милостью Его Светлости…» Пять строчек, над ними – геральдическая корона. Три года назад, по случаю очередного юбилея, Моцарта хотели заменить Его Светлостью, тоже бронзовым, чей бюст давно уже пылился в музее. Угодил он туда в бурном 1918-м, чудом избежав переплавки. Не пора ли вернуть? Как ни крути, Основатель.

Моцарта отстояли, но Его Светлость из музея все же извлекли, пристроив на третьем этаже.

Это – второй. Два широких пролета белой лестницы, мраморные перила, мраморные ступени, огромное окно почти во всю стену. Щедр был Его Светлость, жаль, витражи пропали – осколками разнесло. Велик был год и страшен по рождестве Христовом 1918…[10 - Для тех, кто родился после 1991-го: Михаил Булгаков «Белая гвардия».]

Но и простые стекла – красиво. Весеннее солнце, весеннее небо.

– Уже убегаете?

Коллега. Улыбнуться. Кивнуть. Вздохнуть устало.

– У меня с самого утра занятия. Заменяю. А еще конкурс…

Коллега (средних лет, среднего ума – и таланта среднего) не из вредных. Муж – полковник Генерального штаба, значит, не бедствует, работает больше для души. Иногда помогает. Зато – первая сплетница.

– А еще вас кое-кто ждет – на стоянке напротив. Между прочим, у него новый мотоцикл. Чешский – JAWA 250 Special[11 - Все упоминаемые в тексте марки мотоциклов и автомобилей не более чем авторский вымысел.]. Неплохо для студента!

Муж-полковник в технике явно разбирается и даже супругу сумел поднатаскать. Спорить не имеет смысла, значит снова улыбнуться, пожать плечами…

Уходим!

Двумя ступеньками ниже девушка стерла с лица ненужную улыбку. Студент – сама виновата, обмолвилась месяц назад. Болтали с профессором Кашке – просто так, уже после работы, дождь пережидая. Лило от всей души, такое весной редко бывает. Профессор, даром что на восьмой десяток нацелился, глаз имеет снайперский. Он и спросил про «молодого человека спортивных кондиций», шутник. Не промокнет, мол? Она тогда тоже отшутилась, помянув студентов, которым ничего не сделается, и не к тому, мол, привыкли.

Памятливый старичок!

Последняя ступенька… Вестибюль. Слева – столик дежурного, справа – уродливая будка охраны, пустая. На стене еще одна мраморная доска, уже поменьше. И золото тусклое, считай, бронзянка. Три короткие строчки. «Граждане! Остановитесь! Вспомните! Здесь, на этом месте, были зверски убиты трое учащихся…»

Все тот же 1918-й.

Девушка, задержавшись на миг, скользнула взглядом по мрамору. Один из этих троих – их бывший сосед. Тихий молодой человек, очень вежливый, здоровался первым. Ей он тогда казался очень взрослым.

Тяжелая тугая дверь-вертушка…

Солнце!

* * *

Мотоцикл стоял, где и обычно, слева от входа, рядом с большой черной жабой – ректорским «Ситроеном» 7CV. Крепкий парень «спортивных кондиций» скучал рядом, листая какую-то книжонку в яркой обложке. Заметил, махнул рукой.

Девушка ускорила шаг, приглядываясь к мотоциклу. Да, совсем другой, сразу заметно.

Парень закрыл книжку, спрятал в карман серого спортивного пиджака.

– Ну, привет!

– Привет, привет! Долго ждал?

Легкий поцелуй в щеку. Резкий рык мотора. Улица сдвинулась с места, поплыла, помчалась…

Теперь можно не думать об улыбке.

* * *

Ехали недолго. Через два перекрестка мотоцикл, свернув на тихую улицу, снизил скорость, рыкнул в последний раз, причаливая к бордюру.

…Серые пятиэтажки, молодые деревца в палец толщиной, пустая лавочка, женщина с детской коляской, старик у входа в подъезд.

Девушка оказалась на тротуаре первой. Поправила платье, волосы, пристроила поудобнее сумочку на плече.

– Как это понимать, Руди? Мотоцикл. Почему другой?

Парень взглянул удивленно. Рука в черной перчатке легла на теплый от солнца бак.

– В гараже выдали, мой кто-то забрал еще утром. Номера мы заменили. Обычные, городские, все чин-чином.

– Я напишу рапорт, лейтенант.