Анна и Сергей Литвиновы
Небесный остров

Раскраснелся, разгорячился, глаза заполыхали.

Только слушай, казалось, и запоминай. Но Полуянов в порыве неожиданной для себя сердобольности остановил парня:

– Обожди. Ты завтракал сегодня?

– Чай пил, – набычился тот.

– И я – только кофе, – улыбнулся в ответ журналист. – В магазине, что по пути был, не отравят?

– Не должны, – со знанием дела откликнулся подросток. – Свет вроде давно не отключали, хавчик стухнуть в холодильнике не должо?н.

И минут через десять они вернулись на ту же полянку уже с полным пакетом: колбасная нарезка, хлеб, соленые огурчики, сыр.

– Пивка только не хватает, – хмыкнул мальчишка.

– Лет тебе сколько… пивко пить? – добродушно поинтересовался Полуянов.

– Ну, шестнадцать. – Парень определенно добавил себе пару-тройку годков, но спорить Дима не стал. Спросил только:

– Звать тебя как?

– Юриком с утра был, – откликнулся тот. – А тебя?

– Дима.

Полуянов извлек из борсетки перочинный швейцарский нож, нарезал хлеб, сыр.

Мальчишка сначала манерничал, осторожно брал по кусочку. Но увидел, что Полуянов наяривает в полную силу, и смущаться перестал, налетел на еду. Особенно на мясное налегал – видно, не водилось оно у них в доме. Проговорил с набитым ртом:

– Ты, в натуре, с Москвы, с «Молодежных вестей»?

– На, смотри. – Дима сунул ему под нос корочки.

Юрик уважительно покивал. Вернул удостоверение. Спросил:

– А круто вообще журналистом работать?

– Круто, – согласился Полуянов. – Ездишь куда хочешь. Пишешь – о чем людям интересно. – И не удержался от педагогического пассажа: – Только сначала в институт поступить надо. И учиться долго.

– А разве поступишь в тот институт? – отмахнулся Юрик. И строго добавил: – Ты только это… имей в виду. Я тебе расскажу кое-что. Но под протокол говорить не буду.

– Я тебе мент, что ли, протоколы писать? – усмехнулся Полуянов.

А парнишка серьезно добавил:

– Хотя папаня мне и без протокола бо?шку скрутит. Если узнает, что я с тобой трепался. – И почти с отчаянием закончил: – Батька бы сам ни за что не продался. Он гордый. Это все мамка: деньги, деньги, дом разваливается, машины нету, а детей, если хочешь, еще родим.

Аккуратно отряхнул рот полой своей безразмерной футболки. И стал рассказывать.

Лидка, как кошка, всегда жила сама по себе. А уж как шестнадцать ей исполнилось, совсем от семьи отдалилась. Говорила, тошнит ее в их колхозе сидеть. Утром уходила, появлялась к ночи, да и то не всегда. Что на пляж институтский она бегает, дома и не знали. Тем более болтать, в отличие от прочих девчонок, Лидка не любила. И с кем ходила туда – бог весть. Запросто могла склеить себе богатенького, тот и водил ее в крутое местечко. А может, с подружками через пирс лазили, чтоб пятисотку за вход не платить.

С кем она провела на пляже последний день своей жизни, Юрик не выяснил. Но деньги у нее при себе имелись: и коктейль купила, и в кошельке еще несколько сотен оставалось – им ее вещи вернули потом.

Узнали они о том, что случилось, уже ночью – участковый пришел. Маманя, естественно, рыдать, отец все кулаком по столу грохал, малышня проснулась, тоже орала в голос. А участковый напирал: мол, пьяная ваша дочь была, заплыла далеко. Если до суда дело довести – однозначно ее виноватой признают и денег ни копейки не дадут, потому лучше все миром решить. Но батя и слушать не хотел, мента, считай, выгнал. А сам кинулся куму звонить, дяде Толику. Тот на пляже институтском с этого сезона разнорабочим нанялся. Тенты подлатать, лежаки собрать-принести, мусор после шторма с берега убирал.

Поговорили коротко (о чем – Юрик подслушать не смог, пришлось мелких угоманивать, потому как маманя совсем сомлела). И уже через полчаса дядя Толик к ним в дом явился. Сели с отцом во дворе, выпили первым делом на помин невинной души. Юрик детей наконец уложил, тенью выскочил на улицу, до ветру. А как дело сделал, поближе к столу подкрался. И услышал, как кум отцу говорит:

– Не он посудиной правил! Не Матвей! Я как раз в море был, на моторке, и своими глазами видел! Метров с пяти. Матвей – тот черный, как ворона. И крепкий, всю жизнь в море. А этот – блондин. Дохляк.

Юрик замер.

– А на «Торнаде» его пассажиры какие были? – задумчиво спросил кума отец.

– Да целая компания. Бизнюки. Но на палубе – никого. Они ж как делают: в трюм забурятся и там киряют. Но ты не боись, – возвысил голос дядя Толик, – я и сам перед каким хочешь судом готов подтвердить: не Матвей за штурвалом был. А этот доходяга…

Кажется, кум и имя убийцы готов был назвать – да Юрику не повезло. Под ногой камушек хрустнул, батяня увидел его, наорал и погнал обратно в дом.

Он вернулся. Задумался. Получается, Матвей не виноват – просто покрывает кого-то?

Юрик сначала не дотумкал, что с того может быть выгода. Какая разница, кто за штурвалом стоял, – Лидку все равно не вернешь. И благо, никто не видел его, Юра даже слезу пустил. Пусть не дружили особо со старшей сестрицей и насмешничала она над ним, но все равно: родная кровь. Вспомнилось вдруг, как Лидка вместо мамани загулявшей в первый класс его вела. Все ругалась, чтоб пиджак не расстегивал и букет по земле не волочил. А когда уже поставила его в ряд на торжественной линейке – склонилась и в щеку чмокнула, а он смутился почему-то ужасно.

…На следующий день все еще хреновей пошло. Маманю зачем-то на опознание возили (будто без нее справиться не могли), и та совсем из строя вышла. Вроде и не пила почти, а глаза – совсем мутные, чушь сплошную несет, на мелких кричит криком. А отец опять с участковым беседовал, и снова те же песни: экспертизу, мол, провели, в крови у Лидки черт знает сколько промиллей, и свидетелей полно, что она далеко за буйки заплыла, и потому прямо сегодня надо мировое соглашение подписывать. Но батя и слушать не хотел: буду, мол, судиться – и точка. А про то, что кум ему рассказывал, – ни словечка.

И тем же вечером приехали они (Юрик сейчас сразу помрачнел). Двое мужчин. Один весь из себя солидный, глаза властные, при часах дорогих, в рубашечке белоснежной. Второй – бычара, гора мышц, и гавайка топорщится, явно под рубашкой кобура. Батя попытался с ними, как с участковым, говорить: типа, вон пошли, и дочь я свою не продам. Но они что-то сказали ему, очень коротко – и сразу сник отец. Повел гостей под виноград. Беседовали недолго и тихо. Приблизиться Юрик не рискнул – качок то и дело обводил двор нехорошим, пристальным взором. А когда ушли, папаня сразу в дом. И, первым делом, к портрету Лидкиному – на комоде уже поставили, с черной лентой, рядом рюмка с хлебушком. Голову опустил и шепчет: прости, мол, доченька. А через пару дней Юрик к отцу в карман сунулся, денег на пиво спереть, а там – карточка. Золотая. На батькино имя.

…Пацан потупился. Вытребовал у Полуянова новую сигарету. Произнес неуверенно:

– Сволочь папка, конечно. Но он сказал: Лидке-то теперь не поможешь. Зато уже цемент привезли, сто мешков. К дому пристройку ставить. И телик плазменный.

И опасливо спросил:

– Теперь, раз я тебе рассказал все, они бабки назад отберут?

– Вряд ли, – покачал головой Полуянов. – Деньги обратной силы не имеют.

– Но если статью свою напишешь, батяня меня точно грохнет, – уверенно заявил мальчишка.

– А ты не признавайся, что мне рассказал, – пожал плечами журналист. – Мало ли, откуда я узнал?

Хотел еще спросить, как фамилия кума, того самого дяди Толика, но не стал – выяснит и сам, а пацан и без того весь на нервах. Спросил только:

– А эти двое, что к твоему отцу приходили, они местные? Ты их знаешь?

– Качка вроде видел пару раз, – откликнулся пацан. – В ларьке и в баре у пляжа. Второго, чистенького, – нет. Пытался у бати спросить – тот аж посерел. Только и сказал: Хозяин. Я и сам понял: мужик реально очень крутой. Злой и умный. Самое страшное… видно сразу, что плевать ему. И на Лидку, и на всех нас.

Помолчал. С обидой добавил:

– Я б у такого ни копейки не взял. Западло.