Сидни Шелдон
Оборотная сторона полуночи

«Та, что холодна как лед», – машинально призналась себе Кэтрин. А вслух сказала:

– Сейчас я тебе это покажу.

Она обняла его и поцеловала в губы. В нос ей ударил запах только что съеденного яйца по-китайски.

Рон сильнее прижался к ней губами и крепче притянул ее к себе. Он взял в руки ее груди и стал ласкать их, одновременно стараясь поглубже проникнуть языком ей в рот. Кэтрин почувствовала, что где-то внизу у нее стало горячо и мокро и что ее трусики пропитываются влагой. Наконец-то, подумала она. Теперь это сбудется! Наверняка сбудется! Она еще крепче обняла его, и ее охватило растущее, почти невыносимое волнение.

– Давай разденемся, – предложил Рон хриплым голосом. Он отодвинулся от нее и стал снимать пиджак.

– Подожди, – сказала она. – Можно, я сама тебя раздену?

У нее появилась небывалая уверенность. В эту замечательнейшую из ночей она не подведет. Она вспомнит все, что читала и слышала о сексе. Когда Рон вернется в университет, ему не придется рассказывать девушкам, что он занимался любовью с маленькой глупой девственницей. Пусть у Кэтрин не такая большая грудь, как у Джин-Энн. Зато мозги у Кэтрин работают в десять раз лучше, и она воспользуется этим, чтобы доставить Рону удовольствие в постели. Он с ума сойдет от наслаждения. Кэтрин сняла с него пиджак и потянулась за галстуком.

– Подожди, – попросил Рон. – Я хочу посмотреть, как ты раздеваешься.

Кэтрин уставилась на него, сделала глотательное движение, медленно расстегнула молнию и сняла платье. Она осталась в лифчике, комбинации, чулках и туфлях.

– Продолжай.

Секунду она колебалась, а потом через голову сняла комбинацию. Львы выигрывают у христиан со счетом два ноль, подумала Кэтрин.

– Здорово! Давай дальше.

Кэтрин медленно села на кровать и не спеша стала снимать туфли и чулки, стараясь выглядеть при этом как можно сексуальнее. Вдруг она почувствовала, что Рон стоит у нее за спиной и расстегивает лифчик. Кэтрин не противилась, и лифчик упал на кровать. Рон поднял Кэтрин с постели, поставил ее на ноги и принялся стаскивать с нее трусики. Она глубоко вздохнула и закрыла глаза. Ей почему-то захотелось быть сейчас где-нибудь в другом месте с другим мужчиной, с человеком, которого она бы любила и который любил бы ее, от которого она родила бы чудесных детей, носящих его фамилию, который боролся бы за нее и был готов отдать за нее жизнь и для которого она стала бы обожающей его помощницей. Шлюхой в постели, величайшим кулинаром на кухне и очаровательной хозяйкой в гостиной. Ей хотелось быть с мужчиной, который убил бы любого сукина сына вроде Рона Питерсона, если бы тот посмел привести ее в эту сальную, унизительную дыру. Ее трусики упали на пол. Кэтрин открыла глаза.

Рон не отрываясь смотрел на нее, и лицо его выражало восхищение.

– Боже мой, Кэти, какая ты красивая! – воскликнул он. – Ты потрясающе красивая!

Он наклонился и поцеловал ее грудь. В это время Кэтрин случайно взглянула в зеркало трюмо. То, что она увидела, отдавало французским фарсом, отвратительным и грязным. Все, кроме возбуждающей боли в паху, говорило ей, что происходящее ужасно, безобразно и неверно, но дороги назад не было. Рон стал срывать с себя галстук, а затем расстегивать рубашку. От лихорадочных усилий у него покраснело лицо. Он расстегнул пояс и снял брюки. Оставшись в трусах, он сел на кровать и принялся скидывать ботинки с носками.

– Серьезно, Кэтрин, – сказал он очень взволнованно, – ты самое прекрасное существо, которое я когда-либо видел.

Его слова лишь усилили охватившую Кэтрин панику. Рон поднялся на ноги и улыбнулся широкой, предвкушающей удовольствие улыбкой. Затем он сбросил трусы на пол. Его мужской орган напоминал огромный, вздувшийся батон колбасы салями, обрамленный волосами. Это была самая огромная и невероятная штука, виденная Кэтрин за всю ее жизнь.

– Ну как, нравится тебе это? – спросил он, глядя на свой член с нескрываемой гордостью.

Она машинально заметила:

– Кладется на хлеб. Не забудьте салат и горчицу.

Кэтрин стояла и смотрела, как опускается предмет его гордости.

Когда Кэтрин училась на втором курсе университета, обстановка в студенческом городке изменилась.

Теперь здесь стало расти беспокойство по поводу событий в Европе. Все больше людей понимали, что Америка не останется в стороне. Мечта Гитлера о тысячелетнем правлении третьего рейха приобретала зримые черты. Фашисты захватили Данию и вторглись в Норвегию.

В последнее полугодие во всех американских университетах говорили уже не о сексе, одежде и танцевальных вечерах, а о службе подготовки офицеров резерва, призыве в армию и ленд-лизе. В студенческих городках росло число молодых людей в армейской и военно-морской форме.

Как-то раз одноклассница Кэтрин по школе Суси Робертс остановила ее в коридоре.

– Хочу попрощаться с тобой, Кэти. Я уезжаю.

– Куда?

– В Клондайк.

– Клондайк?

– В Вашингтон, что в округе Колумбия. Все девушки отправляются туда на поиски золота. Они говорят, что на каждую девушку там не меньше сотни мужчин. Мне нравится такое соотношение. – Она посмотрела на Кэтрин. – Чего тебе здесь прозябать? Университет – это ж сплошная скука. А там – огромные возможности.

– Я не могу сейчас уехать, – ответила ей Кэтрин. Правда, она сама не знала почему. В Чикаго ее ничто не держит. Она регулярно переписывается с отцом, который живет в Омахе, и один-два раза в месяц говорит с ним по телефону. И после каждого разговора с отцом у нее бывает такое чувство, будто он сидит в тюрьме.

Кэтрин жила теперь самостоятельно. Чем больше она думала о Вашингтоне, тем заманчивее он ей казался. В тот же вечер Кэтрин позвонила отцу и сказала ему, что собирается уйти из университета, чтобы поступить на работу в Вашингтоне. Он спросил ее, нет ли у нее желания приехать в Омаху, но по его тону она почувствовала, что сам он отнюдь не жаждет этого. Ей бы не хотелось, подобно отцу, попасться в ловушку.

На следующее утро Кэтрин зашла в деканат и сообщила, что бросает учебу. Она послала телеграмму Суси Робертс и назавтра поездом отправилась в Вашингтон.

4

Ноэль

Париж, 1940 год

В субботу, 14 июня 1940 года, германская армия вошла в потрясенный Париж. «Линия Мажино» не спасла Францию. Страна осталась беззащитной перед лицом Германии, обладавшей самой мощной в мире военной машиной.

Этот день начался с того, что над городом повисла непонятная серая пелена, какое-то страшное облако неизвестного происхождения. За двое суток до этого тишина Парижа была нарушена грохотом артиллерийского огня. На время он затихал, но вскоре возобновлялся с новой силой. Залпы орудий раздавались где-то за городом, но их эхо отдавалось в самом сердце Парижа. По городу поползли самые разные слухи. Их сообщали по радио, печатали в газетах и передавали друг другу. Боши высадились на французском побережье… Лондон полностью разрушен… Гитлер договорился с английским правительством… Немцы собираются уничтожить Париж новой смертоносной бомбой… Поначалу каждый новый слух принимался за чистую монету и вызывал панику. Однако постоянно возникающие кризисные ситуации измотали парижан. Они стали спокойнее относиться к возможным опасностям. Людей столько пугали всякими ужасами, что восприятие притупилось. Париж как бы впал в летаргический сон и спрятался в защитную раковину апатии. Мельница слухов перемолола все. Перестали выходить газеты. Замолчало радио. Их заменило человеческое чутье. Парижане почувствовали, что все решится сегодня. Серое облако – это вещий знак.

И немецкая саранча налетела на город.

Внезапно Париж заполонили чужестранцы в незнакомой военной форме, говорящие на непонятном гортанном языке. Одни из них ехали по широким, окаймленным деревьями улицам в больших «мерседесах», украшенных нацистскими флагами. Другие расталкивали людей на принадлежащих им с этого дня тротуарах. Это и вправду были сверхчеловеки. Им судьбой начертано завоевать весь мир и установить мировое господство.

Через две недели город нельзя было узнать. Повсюду появились немецкие надписи и вывески. Статуи национальных героев Франции были сброшены с пьедесталов, и на всех административных зданиях развевались знамена со свастикой. Стремление немцев искоренить все французское доходило до абсурда. Даже на водопроводных кранах французские слова chaud и froid[7 - Горячий и холодный (фр.).] заменили на heiЯ и kalt[8 - Горячий и холодный (нем.).]. Нацистская солдатня взорвала памятники Лафайету, Нею и Клеберу. На могилах теперь писали: «Gefallen fьr Deutschland»[9 - Павшим за Германию (нем.).].

Немецкие оккупанты весело проводили время. Обилие французских блюд, подаваемых под множеством соусов, приятно отличалось от военного пайка. Солдаты не знали и не хотели знать, что Париж – это город Бодлера, Дюма и Мольера. Боши воспринимали его как яркую, щедрую, размалеванную шлюху, высоко задравшую юбку, и они изнасиловали ее, каждый по-своему. Штурмовики заставляли французских девушек ложиться с ними в постель, иногда даже под угрозой смерти. Германские руководители типа Геринга и Гиммлера изнасиловали Лувр и богатые частные коллекции, которые с ненасытной жадностью конфисковывали у новоиспеченных врагов рейха.

В период этого кризиса широкие масштабы во Франции приобрели коррупция и оппортунизм. Но и героизм народа достиг небывалого размаха. Важным секретным оружием подполья стало управление пожарной охраны, которое во Франции находилось в ведении армии. Немцы конфисковали у французов десятки зданий и использовали их для нужд армии, гестапо и различных министерств. Местонахождение этих зданий, разумеется, ни для кого не было секретом. В подпольном штабе Сопротивления в Сен-Реми тщательно изучили по карте расположение каждого из них. Затем боевикам давались конкретные задания. На следующий день мимо нужного объекта проезжала машина или на вид совершенно безобидный велосипедист, и в окно немецкого учреждения бросалась самодельная бомба. Разрушения от нее оказывались небольшими. Однако вся хитрость состояла в том, что следовало дальше.

Немцы вызывали пожарную команду, чтобы погасить огонь. При пожаре во всем мире принято полностью доверяться специалистам. В этом смысле Париж не был исключением. Пожарные врывались в здание и с помощью брандспойта и топора крушили все вокруг, используя, если позволяли обстоятельства, и собственные зажигательные бомбы. Таким образом подполью удавалось уничтожать бесценные немецкие документы, хранившиеся в штабах вермахта и гестапо. Высокому германскому командованию понадобилось шесть месяцев, чтобы сообразить, в чем дело, но к этому времени немцам уже был нанесен непоправимый ущерб.

В городе не хватало всего, от еды до мыла. Не было бензина, мяса и молочных продуктов. Немцы конфисковывали любой товар. Магазины, торгующие предметами роскоши, оставались открытыми, но их посещали только солдаты, которые расплачивались оккупационными марками. Они ничем не отличались от обычных, если не считать отсутствия белой полоски по краям и подписи под обязательством о возмещении их стоимости.

– Кто же обменяет их нам? – жаловались владельцы французских магазинов.

На это немцы издевательски отвечали:

– Английский банк.

Однако страдали не все французы. Те, у кого были деньги и связи, всегда могли воспользоваться черным рынком.

Новости
Библиотека
Обратная связь
Поиск