М. С. Эсаулов
Зов крови: уйти, чтобы вернуться

Зов крови: уйти, чтобы вернуться
М. С. Эсаулов

Народы, достигшие апогея своего развития, закономерно исчезают. Эта участь постигла и древних альвов, чьё могущество вошло в мифы, а знания и артефакты стали желанными трофеями для исследователей, но Тридевятое царство – опустевшая страна альвов – надёжно хранит свои тайны. Однако, по воле судьбы, за долгие века на земли альвов попадают случайные гости, коим предстоит пройти через древнюю страну. Это бесславное и опасное путешествие, от коего не зависит ничего… кроме их собственных жизней. Книга содержит нецензурную брань.

Зов крови: уйти, чтобы вернуться

М. С. Эсаулов

© М. С. Эсаулов, 2019

ISBN 978-5-0050-2922-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Рассматривая взаимовлияние народных культур друг на друга, стоит начать со знакомства с древними альвами, чья цивилизация достигла пика своего могущества ещё в период пребывания большей части человечества в первобытно-общинном строю. Альвы заселяли весьма обширную территорию, а именно весь восточный континент, и к моменту формирования первого рабовладельческого государства у людей они уже были объединены в единую страну, с чётко обозначенной внутриполитической структурой, иерархией и курсом внешней политики.

Неизвестно, с кем соседствовали альвы на своём родном континенте и каковы были их взаимоотношения с соседями. Сохранились лишь сведения о связях альвов и мекатов – кочевого народа, заселяющего восточные рубежи Митраи, континента, соединяющего западный материк с восточным.

Мекаты жили разбоем и грабежами соседствующих с ними народов, однако они очень долгое время не предпринимали попыток нападения на альвийские владения. Сказывалась разобщённость кочевых кланов и изоляция альвийских территорий, находившихся за горной цепью, называемой Снежными шпилями. Лишь в 96 году Донерусовской эпохи кланы, объединённые Марагоем, устроили свой первый набег на земли альвов. Согласно найденным летописям, Марагой провёл через найденное в горах ущелье «…голов стокмо, скоко зёрен риса могёт быть в сотне мешков, да коней стокмо, скоко звёзд в небе быть не могёт». Если интерпретировать написанное в летописях на современное изречение, можно предположить, что было собрано войско, насчитывающее более 200.000 конных воинов и около 1.000.000 пеших. Историки считают, что древние летописцы сильно преувеличили численность армии, но собственных гипотез относительно её размера пока не предлагали. Сколько бы людей Марагой не увёл с собой, вернулось меньше половины. «Каждому коню было несть одного всадника да две калеки. Кто же мог ногами идти, тот же по калеке нёс. И воротившихся по пальцам рук и ног могёжно считать было» – так гласят хроники.

Вскоре после возвращения остатков ватаги мекатов подошли альвийские войска, чьё вторжение описано так: «Ураганом мечей и пожаром смерти альвы шлись по земле. Клинки держать могущие от них бежали, оставляя им и дом, и родных, и богатства свои, ибо велик был страх пред альвийскими демонами. Лица их – скалящие клыки морды. На головах – рога драконьи, а за спиной – крылья, что у гарпий. Изо ртов их – пламя волнами льётся.

Города врата им отворяли да дарами задабривали, меча и огня хоча миновать. Альвам богатство было, что волку овёс, ибо до мести за набеги жадными были. Мужей в бою нещадно секли, женщин не поругали, но любили мучить их смертью детей родных, над мольбами смеясь, и лишь затем – секли их, как мужей их».

Армия альвов начала возвращение за Зимние шпили лишь после взятия и разорения Марагой-шагиль – самого крупного города мекатов. Уходя, они обрушили ущелье, через которое прошли войска мекатов, а у входа в него воткнули пику с насаженной на неё головой Марагоя и прикрепили к ней надпись: «До конца дней своих помните альвийское возмездие».

Несмотря на отчуждённое существование, альвы совершали странствия на юг и запад, через Средисветный океан, изучая культуры и познания других народов. Так же они оказали сильное влияние на самый отдалённый от них континент – Гофинэнь. Народы крайнего западного архипелага переняли не только альвийскую философию, но и менталитет, государственное устройство, письменность, науки, архитектуру.

Об альвах до сих пор известно крайне мало, и для многих особенно загадочными являются их знания о магии, зашифрованные в свитках. Однако, куда более загадочно их исчезновение. Весь народ альвов в период с 400—500 года Эпохи Новых королевств, просто исчез с лица мира, словно бы его никогда не существовало.

Выдержка из книги: «Этнография Нимба: от альвов до людей»

Элайджа Митрайский

Предисловие

Открывший эту книгу, доводилось ли тебе размышлять о способах достижения бессмертия? При чём о таких методах его приобретения, которые исключают магическое, мистическое, алхимическое и иноизмеренческое вмешательство? Иные скептики с неким интеллектуальным пренебрежением уверяют, что над самой теорией вечного существования хоть и можно поразмышлять, но вот претворить её в реальность невозможно, если не допускать возможности синтеза тела из плоти и крови с какими-либо чудотворными силами, проявление которых засвидетельствовано в колдовских и чародейских заклинаниях, а также в эликсирах, выведенных по строгим законам алхимии. Учитывая то, что в нашем мире нашлось место сверхъестественному, то всякий, кому я задавал этот вопрос, ни в коем разе не отрицал шанса обрести бессмертие, но только при условии соприкосновения с иноприродной силой. Как по мне, умозаключения подобного рода крайней узки и предсказуемы.

Интерпретация бессмертия в том ключе, под которым подразумевается неуязвимость смертного тела, сама по себе крайне избита и не оригинальна. Прогрессирующему уму должно уметь преодолевать привычные понимания некоторых слов и понятий. Ему обязано уметь превозмогать условность слова, а затем суметь создать для этого слова уже свою собственную условность.

Я под бессмертием понимаю незыблемость не бренного тела, а сам образ смертного, его личность, которая живет после того, как ковчег души из плоти и крови окажется безжалостно вскрыт руками смерти. Бессмертие – это не замолкающий отголосок смертного, проходящий сквозь лета и западающий в сердца последующим поколениям, потрясающий их мощью той личности, которая оставила этот отзвук о себе в истории. Бессмертие – это идеи и мысли смертного, которые он пронёс в себе и взрастил за годы жизни, и кои пустили корни в самом времени и нашли отклик в памяти потомков.

Если быть откровенным, в ту секунду, в которую я кончил писать предыдущий абзац, на меня снизошло весьма интересное озарение… Иной раз несуществующие образы каких-нибудь несуществующих литературных героев впечатляют поколения и тем самым проходят сквозь века, обретая бессмертность и становясь живее большинства истинно живых.

Бывает, что некоторые из нашей бренной породы пытаются обрести вечность во времени путём написания мемуаров, автобиографий. Не сомневаюсь, таким писателям есть что поведать о себе, о своём жизненном пути, в ходе которого они развились и стали теми, кому настал час оглянуться назад и вспомнить всё, что предшествовало тому мигу, в коей было решено запечатлеть своё прошлое на страницах книги. Никогда не поздно вспомнить былое – это можно сделать как в самом начале своего шествия по стезе бытия, так и на её распутье, когда необходимо понять, стоит ли остановиться, или продолжить идти вперёд, если ты вообще куда-то шёл. Озираясь на минувшее, можно предостеречь себя от новых ошибок.

И сейчас, знакомясь с этим долгим предисловием, читатель наверняка уже понял ту цель, с которой я написал эту книгу. Она – мой взгляд, брошенный на моё прошлое. Я оглянулся на минувшее потому, что хочу оценить тот путь, который я преодолел за долгие годы своей жизни. Все решения мною приняты, все ошибки, какие я мог допустить, допущены, и мне остается только подвести итог своему существованию и оставить о себе след во времени. Будь конец моего существования мне виден и понятен, то я бы не взялся за написания мемуаров, сочтя это дело крайне бессмысленным. Я не буду удовлетворен только тем, что выпущу писание о самом себе. Я буду доволен итогом своих трудов только если увижу, насколько глубоко они запали в память мира. Затеряются ли они в общем потоке книг, оставшись скрытыми от глаз большинства, или же захлестнут умы народов – меня устроит и то, и другое. Благо, мои дни ещё не сочтены, и я смогу наблюдать результат своих стараний. Зазвучит ли мой голос сквозь века, поразит ли он чей-нибудь слух, а если и да, то сколь долго его эхо будет отдаваться тихим шёпотом во времени?

Предыстория. Мои корни

Жизнеописание я всегда считал необходимым начинать с краткого очерка о предках того, кому оно посвящается. Первые страницы должно было бы посвятить очерку о прабабушках и прадедушках, для более полной картины, но в моём случае мы начнём с более близкой ко мне крови – с моих родителей.

67 день Весны отметился в истории одним весьма громким и мрачным событием, окуренным тайнами и загадками – это убийством Архидьякона Мадианского Иогана XV Луисом Монтескью, художником, нарисовавшим его портрет. И если этот день въелся в память человечества столь скверным происшествием, то мне он запомнился потому, что в это число родилась моя мама, Эмилия. Если коварный картинописец воплотил свой кровавый замысел по умерщвлению одного их главных идолов веры Гласа Небесного в 808 году, то моя матушка увидела свет 246 лет спустя, т.е. в 1054 году, в мрачные для Митрайского перешейка лета, подведшие его к грани гибели. Наплыв Крысиной чумы 1048—1059 годов, самой масштабной за всю историю Нимба, обеспечил работой врачей и могильщиков, подарил ютящимся в самых тёмных уголках пещер и катакомб некромантам обилие расходного материала для своих нечестивых ритуалов, вместе с тем хорошо проредив и без того не слишком густую плотность населения Митраи.

Благо, моей маме посчастливилось увидеть свет вдали от заражённых смертельным мором краёв, и ей не довелось испытать тяготы жизни на чахнущей от тяжёлой болезни земле. Пока митрайские крестьяне копали общие могилы, едва успевая хоронить умерших, в диком и необузданном снежном просторе Вилдернесса, отделяемого от захворавшей земли водами Студёного моря, нордийцы… жили. Жили так, как привыкли, по завету предков – охотились на мамонтов и саблезубов, чтили традиции, соревновались в военных подвигах и мерились награбленными богатствами. И там, среди таёжных лесов и снежных сугробов, гордо сиял своим чёрнокаменным ликом город Форебисс, в коем моей родительнице предстоит сделать свой первый вздох.

Вилдернесс всегда был для жителей остальных континентов Нимба краем диким и необузданным, как те морозы, что блуждали по его густым лесам. Подобный стереотип о Северной земле и стал тем корнем, из которого проросли те множественные надуманные слухи, что изваяли лицо этого континента – неурожай, держащий люд на коротком поводке голода, стерегущие на тракте путников медведи и стаи волков, постоянные разбой и разорение, вызванные клановыми войнами ярлов. И эти предрассудки были вполне правдивы, но относились они лишь к той половине северной земли, которая отринула «блага» прогресса, навеянного с юга.

Моей родительнице, не знавшей ни отца, ни матери, пришлось провести шестьдесят восемь лун в застенках церкви имени Алексия Отводящего Мор, в коею её заточил Освальд, священник, заведовавший этим богоугодным заведением и нашедший мою годовалую родительницу на пороге своих владений в поздний осенний вечер. Эмилия в полной мере вкусила всю серость и строгость жизни под кровом божественного храма, и в них она не сумела прочувствовать ни небесную любовь к погрязшим в бренности смертным, ни заботу чопорных монахинь по отношению к своим воспитанникам. Мама с покорной терпеливостью принимала уроки набожности и послушания, но с куда большей охотой она принимала целительскую науку, преподаваемую всем послушникам церквей, носивших имена великих врачевателей.

Ей было предначертано стать рабой милости, целительницей, безвозмездно избавляющей от болезней страждущих. И она блюла свой долг исцеления со всем прилежанием, но отнюдь без удовольствия. Благодарность вылеченных ею несчастных не приносила монет в кошелёк и не умаляла желания вырваться из плена церковных стен в большой мир, а вот торгаши с чернушных базаров Форебисса, скупавшие приготовленные мамой горсти алмазной пыли и сигареты синетравника очень даже этому содействовали. Вежливость, покладистость и робкий взгляд светлых серебристых глазок из-под пушистых ресничек – из этого мама слепила облик благодетельной монахини, который скрывал её тёмную натуру и преступную деятельность.

К лету 1077 года, вошедшему в историю началом на Вилдернессе Кровной войны между Королем Олафом и Кругом Ярлов, мама уже не знала, куда прятать заработанные ею богатства. Грянувшая бойня стала для неё толчком к тому, чтобы покинуть отчизну и найти себе новое пристанище за морем. Народ, разобщённый верой в одного или множество богов, принятием нового иноземного порядка или сохранением древних традиций, истекал кровью, и моя мама не хотела в ней испачкаться. Рабам милости обязывалось прибыть на линию фронта и всячески облегчать участь пострадавших воинов. Все служители церкви Алексия в единодушном порыве взялись за исполнение своей врачевательской миссии, двинувшись на передовую, а моя мама, наконец, дерзнула скинуть с головы чёрный капюшон и дать волю своему истинному нраву. Блистая презрительным цинизмом и звеня монетами в кошельке, мама оставила приютившую её церковь и тех, с кем провела долгие лета. Пока её вчерашние собратья по вере ампутировали раненным рыцарям да пехотинцам загноившиеся конечности и зашивали раны, Эмилия держала путь к берегам более тёплого и мирного края на торговом судне, носившем весьма символичное название «Ларец Фритария».

Сиять золотом своих волос на свету солнца и в окружении необузданных вод моря маме предстояло по мореплавательским меркам не долго – около тридцати дней. Весьма маленький срок для того, чтобы успеть познать все опасности, таившиеся под толщей солёных вод, тем более на тех маршрутах, которые мореходы считали безопасными для плавания. Маме не посчастливилось увидеть прославленных Кракена, или Судножора, но за то ей повезло лицезреть утонченные фигуры русалок, блиставших своей наготой на, выглядывающих из вод, скалах и насладиться пением сирен, смертоносным для мужчин.

Едва корабль пришвартовался к пристани в первом прибрежном городе, как златокудрая нордрийка пустилась в путешествия через весь Митрайский перешеек, стремясь поскорее ступить на его юго-восточные земли. Избежав очищающих костров инквизиции, миновав засады разбойников и чудовищ на тракте, Эмилия достигла желаемого.

На карте мира Сиамма разместилась маленькой красной точечкой, которая ни в коей мере не могла отразить того влияния, которое этот город оказывал на весь мир. Колыбель искусства, оплот науки, приют прогрессирующих умов и матрона идей либерализма – так нарекали Сиамму, город, который открыт для всех. Единственными, кого свободолюбивый град приветствовал тюремным заключением и пытками, так это магов, чьё притеснение и преследование стало чем-то вроде традиции во всех людских государствах.

Многие великие умы науки и ваятели культуры либо вышли из-под крова Солнечного города, либо стремились очутиться под ним, избегая вездесущих угнетающих щупалец инквизиции, душащих всё, что не могло прижиться в заплесневелом уме Мадианского Архидьякона. Прославленная тёплым климатом, нежными водами ласкового Контарского моря и вольнодумческой средой Сиамма манила мою маму ещё с тех дней, когда слухи о ней настигли её ушей.

Иное место проживания, новые люди и нравы поспособствовали тому, чтобы мама оставила свои теневые махинации в прошлом и начала жизнь с чистого листа. И она не преминула воспользоваться этим шансом, уйдя в ученицы к Уильяму Лакарэлю, старому мастеру медицинского ремесла, державшему во владении аптеку, бывшую единовременно с этим и маленькой лечебницей, дающей уход и избавление от хвори простым горожанам за крайне скромную плату. Если простолюдинам старый врачеватель запомнился за трепетное отношение к своим пациентам, то моей маме – за ворчливость и преданность своему занятию.

К прибывшей с цивилизованной половины Вилдернесса предательнице монашеских заветов престарелый врач воспылал особой, наставнической любовью, которая наверняка не обрела бы столь возвышенную стадию, если бы Уильяму было известно о тёмном прошлом своей питомицы. А разве мог, оказавшийся холостым и бездетным на склоне своих лет, доктор отнестись к внезапно приобретённой воспитаннице иначе? Всю пылкость его чувств отражала та сварливость, с которой он подходил к обучению Эмилии. Вместе с медицинскими знаниями Уильям старался привить ей человеколюбивые идеи гуманизма и наивного альтруизма, и если науку врачевания мама впитывала, как полотенце воду, то иные лишь делала вид, что впитывает.

Два года мама и её наставник держали вполне себе ровный темп мирного существования, не отягощающего никого из них, но, тем не менее, оно было нарушено мной. Я был плодом небольшой интрижки, вызванной искрой мимолётной страсти между Эмилией и каким-то странником, решившим отдохнуть от большака за бутылочкой пряного питья. Святое это дело – воспользоваться благами Сиаммы и Контарского полуострова, оказавшись в их владениях. И, надо полагать, безызвестный мне осеменитель окончил отдых гораздо раньше намеченных им сроков, а именно в тот день, в который узнал о том, что его мимолетное увлечение возымело последствия.

Увидеть свет мне предстояло в первый день Весны 1100 года, в часы рассвета. Пока вся Сиамма привечала начало нового столетия, моя мама билась в родильной горячке. И в то время, когда расцветала на небе заря первого дня нового века, началась моя жизнь. Уильям радовался моему появлению на свет так, как родители родителей радуются своим первым внукам, и вместе с тем он находил дату моего рождения символичной: «Эмилия, видят Небеса, твоему сыну предначертана особая юдоль. Рассвет первого дня двенадцатого века… Это явный знак». Мама с некоторым пренебрежением отзывалась: «Тысячи других детей по всему миру родились в это же время. Хотите сказать, что каждый из них отмечен Небесами?».

Радоваться моему рождению молодой родительнице и её наставнику предстояло недолго. Последнего через несколько дней сразил внезапный удар инсульта, превративший мудрого жизнелюбивого учёного, в парализованного отрешённого старика, смотрящего на мир стеклянным взглядом и лишённого всякого проблеска разума. Бремя материнства само по себе обещало быть тяжёлым, а забота о прикованном к постели мэтре медицины, утратившего рассудок, грозилась утянуть маму в нищету и отнять у неё аптеку-лечебницу, хозяйкой которой она обнаружила себя, когда Уильям оказался сражён инсультом. Не в силах должно ухаживать за мной и наставником одновременно, через какое-то время мама передала его в руки рабам милости, приглядывавшими за стариком до той поры, пока остатки жизни не вытекли из его немощного тела. Маме даже не довелось проведать его, так как он вскоре тихо скончался в окружении сердобольных монахинь, не помня ни своей ученицы, ни самого себя.

Время беспощадно ко всему, это должно понимать каждому. Прошедшие годы чтят своим вниманием как стены неприступных твердынь, разрушая их эрозией, так и лица людей, усеивая их морщинами. К моей маме время проявило особую благосклонность и не отняло у неё молодость. Первые три года после моего рождения ей было особенно тяжело держать на своих плечах уход за младенцем и благосостояние доставшегося от наставника дела. Однако ни одна сотня пережитых мамой тяжёлых дней не оставила на ней следов в виде морщинок и теней под глазами. Она сохранила лик красавицы, источающей неутолимый интерес к многообразию жизни. И когда зародыш разума в моей детской голове окончательно сформировался, дав мне возможность мыслить и запоминать, мама запала мне в память молодой, светящейся от благородной бледности, девицей. И одного только взгляда на неё мне было достаточно, чтобы понять – видеть её лицо и упиваться видом на него, словно картиной, слышать её голос и наслаждаться им, словно музыкой, я буду каждый день. «Мама» – это было моё первое осознание.

На этом я считаю должным подвести к концу биографический очерк о моих родителях, а вернее, об одном из них. О своём отце я не считаю должным обмолвиться даже одним лишним словом. Даже если бы я знал о нём больше, я бы всё равно этого не сделал. Всю мою жизнь он являлся для меня всего лишь словом из четырёх букв, непонятным силуэтом из прошлого, очертания которого я не хотел разглядывать. Теперь же я обращаю русло повествования на себя, того, кому посвящена эта книга.

Пролог. Сиаммские лета

Если жизнь в Сиамме и можно с чем-то сравнивать, то лишь с изысканным вином, имеющим шикарный аромат и дивный бархатистый вкус. И именно с такими чувствами на сердце я вспоминаю о годах, проведенных в лоне сосредоточения искусства и науки. И, раз уж я завёл речь о вине отборного высшего сорта, то помимо вкуса я хочу обмолвиться словом и о его употреблении. Дурманящий виноградный эликсир должно употреблять размеренно, смакуя каждый принятый бокал. Точно так же должно подходить и к обитанию в Сиамме. Кратковременное пребывание в ней услаждает и расслабляет, позволяет обмануться ощущением, что мир благоухает в процветании, а проблем в жизни просто не существует. Однако, если поддаться этому миражу, то можно опьянеть, как от обилия принятого вина. Выпивка и свобода испокон веков сводили людей с ума, а в Сиамме было в избытке и того, и другого.

Воспроизводя в памяти отрывчатые воспоминания о годах жизни в Сиамме, таких далёких и безвозвратно канувших в прошлое, меня посещает весьма неоднозначное чувство ностальгии, смешанное с тоской. Особую микстуру из эмоций во мне вызывают лета отрочества, запомнившиеся мне безоблачными и радужными, полными беззаботности и семейного уюта.

Я избежал участи провести какое-то время в детской тюрьме, имя которой «Сиаммская гимназия». Постигать алфавит и чистописание мне пришлось под чутким наставничеством мамы, ревностно пекущейся о моём воспитании и не желавшей доверять его учителям, розгами державших детей в повиновении. На занятия мама выкраивала из своего времени либо по три часа в будние дни, либо по шесть – в выходные. Для суток, длящихся тридцать шесть часов, вполне себе уместная жертва. Я, считая упражнение в каллиграфии и других науках занятием скучным, выказывал против них протест детскими истериками и капризами, которые умело пресекались.

Всякой матери должно уметь сочетать в себе женскую заботу и ласку с твёрдостью и непреклонностью, которые способны стать непреодолимым препятствием для детского эгоизма. И Эмилия освоила этот родительский приём в совершенстве. Сколько я её помню, она никогда не шла на поводу у меня и моего необоснованного «хочу». Этим она выделялась в материнском и женском стане, отличаясь от мамаш-наседок, обхаживающих своих чад неимоверной опекой.

Отрочество я провёл в затворничестве в стенах нашего дома, сиявшим своим скромным великолепием близ Площади святого Грегора. В детскую пору я редко выбирался из жилища, предпочитая посиделки в своей комнате и разглядывание миниатюр и гравюр из книг. Больше всего меня привлекали энциклопедии чудовищ, древние мифы, приключенческие романы и исторические исследования.

Особое место в моём сердце нашли произведения, посвящённые Гофинэнь, стране, находившейся за краем карты и ставшей мифом, витающим среди странников и путешественников. И если большинство мальчишек в моём возрасте приходили в восторг от поэм и сказаний о славных подвигах рыцарей, борющихся с чудовищами и развеивающих зловещие заговоры колдунов, то меня вдохновляла история Мигитаки Дагоро – феодального лорда Гофинэнь, решившего объединить страну, терзаемую смутой гражданской войны, в единое целое. И мама, видя мой интерес, потворствовала ему, скупая книги, которые могли ублажить мою любознательность. Тем самым Эмилия, невольно, способствовала тому, что я всё больше изолировался от внешнего мира.