Текст книги

Иван Андреевич Розанов
Океан мерзостей

Океан мерзостей
Иван Андреевич Розанов

В своем сборнике рассказов Иван Розанов вписывает приметы современного общества в нестандартные фантастические рамки постмодернистского романа. От этого главные герои, обыкновенные москвичи, представляются нереальными, но до боли знакомыми персонажами историй, пропитанных русским духом, советской символикой и модным хайпом. Высказанные автором категоричные убеждения смягчаются самоиронией и черным юмором, что делает повествование не циничной антиутопией, а активным поиском ускользающих идеалов. Книга содержит нецензурную брань.

Океан мерзостей

Иван Андреевич Розанов

В этой книге все было мною рассчитано и письма размещены в строгой последовательности, чтобы дать возможность читателю быть постепенно введену в то, что теперь для него дико и непонятно. Связь разорвана. Книга вышла какой-то оглодыш…

    Н. Гоголь

© Иван Андреевич Розанов, 2019

ISBN 978-5-0050-0677-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

ПРЕДИСЛОВИЕ

Дорогой юный читатель![1 - Книга имеет возрастные ограничения – она предназначена для лиц старше 18 лет.]

Вот ты и держишь в руках книжечку из двадцати рассказов. Эти рассказы на самом деле почти что сказки.[2 - Учитывая наличие взаимосвязанных сюжетов, общих для разных рассказов героев, скорее всего перед нами постмодернистский роман, спрятавшийся под маской сборника рассказов.] Правда, обычно ведь в сказках рассказывается о том, что случилось давным-давно, в незапамятные времена. А тут почти всё происходит в наши дни.[3 - Рассказы расположены с точки зрения хронологии непоследовательно, но если разместить события рассказов по временной шкале, то окажется, что книга охватывает временной промежуток от жизней первого поколения детей Адама и Евы до предстоящей гибели человечества.] Поэтому эти рассказы-сказки такие необычные. В сказках дело чаще всего происходит в каком-нибудь заколдованном тридевятом царстве. А тут почти все чудеса творятся в хорошо знакомых каждому московскому мальчику и девочке уголках Москвы – на Красной площади, в Замоскворечье, на Комсомольской площади. Даже врата ада находятся где-то поблизости от читателя – на Новом Арбате. Чудес, кстати, в этой книжице много.[4 - Самое главное чудо заключается в том, что автор сборника рассказов до сих пор не был одновременно четвертован и кастрирован за свои суждения – книга доверху наполнена нетолерантностью, шовинизмом, сексизмом и старческим брюзжанием в адрес молодёжи и приезжих.] Самое интересное, что происходят они с совсем обыкновенными людьми – продавцами шаурмы, врачами, блогерами, певицами, профессорами евгеники, сутенёрами.[5 - Большинство действующих лиц книги явно страдают психическими заболеваниями, или хотя бы наркотической и алкогольной зависимостями, так что вряд ли их можно считать обыкновенными людьми.] И чего только там с ними не происходит![6 - Да, с героями рассказов действительно много чего происходит, но чаще всего эти герои трагически погибают в страшных мучениях – вестимо, такова садистическая потребность автора.] Тётя превращается в огромную матку, а гинеколог попадает под электричку, после чего летает по всему городу… Блогер становится наркоманом и чудом избегает плена каннибалов, а учёного в благодарность за его труды расстреливают… Вот, оказывается, какие удивительные истории творились на белом свете совсем ещё недавно. Странно только, что никто этого не замечал. Никто, кроме одного замечательного русского писателя, автора этих рассказов, – никто, кроме меня.[7 - Судя по тому, как автор рассказов говорит о себе, он явно болен каким-то психическим расстройством – ровно так же, как и его герои.]

ОДИН ДЕНЬ ИВАНА АНДРЕЕВИЧА

Я судорожно пытался заснуть; обрывки воспоминаний минувшего дня мешали мне сделать это; я не жалуюсь на жизнь – но все мы живём в тюрьме своих чувств. Стоило только задремать, как мне позвонили. Срочный вызов. У Нади – колики; резонно было бы предположить, что причиной их был менструальный синдром. Занятно быть врачом по вызову!

Надя – моя подруга. Жили мы по-соседству. Встретила она меня на пороге своей маленькой, уютной, разукрашенной и будто бы кукольной квартиры отчего-то в платье.

– Надя, платье-то у тебя какое красивое!

– Да какое, к чёрту, платье! Я умираю, Иван Андреевич!

Я выслушал жалобы милой мне пациентки и дал припасённого с собой анальгину. По такому клиническому случаю можно было меня и не вызывать; но, во-первых, Надя не дружила с таблетками, и, во-вторых, важен был психологический момент.

Надин высокий лобик был покрыт испариной. У неё были типичные при менструации боли плюс жар. Я взял её за руку – и она успокоилась.

– Давно не спала?

– Сутки.

А всё из-за отсутствия в её жизни работы. Надя – художник. По-крайней мере, она так про себя думает; в нашу эпоху считается хорошим тоном скрывать отсутствие цели и дела за ширмою творческих наклонностей. У Нади небольшой рост, маленького размера ступни и кисти; она кругленькая, кудрявая и большеглазая. Есть в ней что-то милое.

Я собирался уж было уйти, но она кивком головы напомнила мне о существовании в её комнате диване. Я разделся и лёг с краешку.

– Ложись ближе.

Я покорно подвинулся. По-своему я был рад тому, что, учитывая её состояние, у нас ничего не будет, ведь я относился к ней с большой нежностью. Да и плюс к тому я по жизни притомился. Суета сует и томление духа! Однажды, с всё той же Надей, мы устроили психоделическую вечеринку в духе времён фестиваля Вудсток и взахлёб читали Библию вслух. Та строчка из Экклезиаста глубоко впечаталась мне в извилины.

Давненько я не был у Нади в кровати! До того дня бывал чаще – мы задрёмывали рядом, утомлённые шестичасовыми беседами о судьбах всего цивилизованного мира и Украины или же моя подруга была слишком пьяна, чтобы встать и закрыть за мной дверь. А, может, нам просто жизненно необходимо было тепло. Потом у неё появился мальчик – какое-то совершенно бесполезное существо из клана подмосковной урлы – и я перестал бывать гостем. Я всё понял; обижаться не имело смысла: всё же мы были скорее друзьями, пускай что и с проникновенностью встреч… порою даже непристойной проникновенностью… конечно же, мы были только друзьями. Участия в её приключениях я не принимал. Мальчик спустя какое-то время куда-то делся, и я снова стал бывать гостем; Надя первое время серьёзно переживал из-за разрыва; я утешал её, а она целовала мне руки; я и в самом деле был рад ей помочь, она была милой и доброй; мне и в правду было особливо хорошо в Надином кукольном домике среди её мягких кошачьих жестов и разговоров шёпотом.

Надя задремала. Я вскорости тоже. За ушедший вечер я утомился – была долгая смена в женской консультации, где я проходил тогда практику, плюс к тому яркая в эмоциональном плане встреча с Алисой.

Алиса – совсем мне то, что Надя, они совершенно разные. Между ними десять лет разницы: Надя моложе меня, а Алиса – старше. Надя – голубоглазая, а Алиса – кареокая с левантийским разрезом; Надя из недавно приехавших покорителей столицы, а Алиса – потомственная москвичка; Надя нежная, а Алиса – темпераментная; у Нади – грудь, а у Алисы – бёдра.

С Алисой мы сидели на скамейке твербула – Тверского бульвара – типичного места сборищ высокопочтенных заднепроходцев и глубокоуважаемых ковырялок. Нам было куда пойти, но приятно было оттягивать возможность более близкого знакомства напотом; хотя, в то же время, мы оба испытывали с первой нашей встречи странное чувство: будто бы уже давно знакомы и пережили вместе многое – и даже, тогда ещё совершенные незнакомцы, мы подумывали пожениться. Разве что я хорошо к ней относился и, прямо скажу, рассчитывал на приятный досуг с ней – мне не хватало воли сообщить ей, что совершенно не стоит строить на хлипком фундаменте моей личности многоэтажный дом серьёзный планов.

Я сетовал в разговоре на твербуле, что мне тяжело даётся общение со сверстниками. Алиса говорила, что у меня очки и волнистые волосы и в связи с этим я могу всех слать к чёрту. Затем целовала меня. Её поцелуи были хороши, хоть и было душно.

– Я тоже живая, – говорила Алиса, урезонивая и себя и меня. Далее мы шли порознь.

– У тебя красивая родинка на верхней губе, Иван Андреевич.

Я тоже многое мог ей наговорить из разряда комплиментов; она действительно мне оправданно нравилась, была в ней порода, был в ней класс; но как женщина старше меня она знала себе цену. Комплименты могли бы быть излишними. Алиса была человеком интеллектуального круга; её эстетичность проявлялась во всём – от жестов до оборотов речи; я уверен, что если бы мы тогда с ней съехались, то я бы быстро деградировал – я даже не смог бы с нею спать, не то что работать, – лишь только наблюдал бы за нею. Отправляясь в ту ночь на боковую, я прокручивал в голове нашу с Алисой встречу, мысленно жадно цепляясь за каждую мелочь: с мелочностью человека, ворующего окурки, вглядывался я в свою жизнь. Но потом позвонила мне Надя…

Надя проснулась и я вослед за ней. Она выпростала руку из-под одеяла. Рука замёрзла. Я прикрыл её своей. Ленивые спросонья, мы обнимались; ей стало ощутимо лучше; колики прошли, как с белых яблонь дым. Как обычно поутру мне хотелось курить и материться. Но была ведь нежность – редкий товар в магазине моих дней. Была в Наде доброта, была в ней ласковость. И я улыбался.

– Ну всё. Не сюсюкай со мной, – попросила девочка, для порядку возводя между нами дистанцию; наверное, я хорош был в роли целебной игрушки, но подругам показывать меня она бы постеснялась: я не имел привычки демонстрировать маскулинность, называя любовниц шкурами и сучками, как сейчас принято.

Надя, ещё не вполне проснувшаяся, достала свой телефон новости читать.

– Представляешь, укрофашисты Славянск взяли!

– Вот суки, – только и нашёл я, что ответить.

Сели завтракать. Надя приготовила что-то вроде фруктовой каши. Каша была хороша.

– Спасибо, Иван Андреевич! Ты меня спас, родной.

– Это тебе спасибо! Мне не за что.

– Я хочу тебя наградить. Хочешь косячок?

– Нет, спасибо. Мне к пациенткам ещё.

– Может быть, дорожку?

– Пожалуй, откажусь.

– Ты, главное, кушай – кушай!

Она испытывала ко мне что-то вроде материнского инстинкта; мне тоже по-братски перманентно хотелось о ней позаботиться.

– Я подамся, Надя. Мне пора в женскую консультацию.

– Вечером заскочишь ко мне после работы?

– Я постараюсь. Я позвоню.