Александр Валерьевич Волков
Великий пир


– Братан! Ты куда?! Братан! – я прыгал, размахивая руками, но скат не думал разворачиваться.

Вот же гад! Обрил! Обокрал! Обманул, как иностранные торгаши обманывают наивных туристов, пришедших в незнакомые земли! Я хотел схватить хотя бы одну птицу, но не успел – на меня спикировал трит, ударив клювом в плечо, я гневно выругался, и обрушил птицу, приложив ее увесистой оплеухой. Она жалобно гаркнула, забившись на земле и пытаясь взлететь, но не могла – сломалось крыло.

Вот так тебе, тварь!

Ее соплеменники такой жест не оценили. Взмыв густым воющим облаком, триты закружились над лагерем, и бросились в атаку с удивительной организованностью. Это были четко спланированные линейные нападения небольшими группами, а не тупая попытка взять меня числом. Птицы оказались не глупые, сначала желая оценить силы врага.

Я рванул в палатку, застегнул вход, триты всей стаей бросились на убежище. Палатка дрожала от вражеского напора, старая ткань трещала под взмахами острых когтей и ударами клювов, тут и там появлялись многочисленные дыры. Палатки надолго не хватит. Надо было что-то предпринимать, но я не знал, что способно спасти меня.

«Огонь!» – в голову пришла неожиданная мысль. Никто не любит огонь, если им пытаются сжечь тебя.

Я обмотал палку марлей, не додумался ни до чего, кроме как облить ее спиртом. Зажал палку между ног, а затем чиркнул спичкой – бах! Запахло серой. Самодельный факел ярко вспыхнул, испуская струю черного дыма. Триты разорвали палатку, она развалилась, я остался под открытым небом, на фоне которого стремительно летали сотни разъяренных птиц. Я с отчаянным криком отгонял их взмахами факела, огонь обжигал их, опаляя перья и заставляя тритов болезненно выть. Несмотря на мою агрессию, птицы совсем не боялись, умудряясь достать меня. Резали когтями по спине, плечам, бедрам, рвали одежду, долбили клювами.

– Отвалите, суки! – я еле вырвался из окружения, рванув прочь по горячему песку, на ходу отмахиваясь факелом. Марля сгорела очень быстро, практически моментально, в руках осталась лишь едва горящая палка, которой я беспощадно лупил птиц.

Страх прибавил сил: я с размаха разорвал трита на куски стремительным взмахом палки. А затем еще нескольких, и еще нескольких, и еще нескольких. Хрупкие они были, такие же, как земные птицы, но это не успокаивало.

Вспышки боли возникали на теле. Враги, не смотря на хлипкость, были быстры и имели элементарное численное преимущество, сводившее на нет мои силовые качества. Триты нагло клевались, я зашибал их одного за другим, мышцы плечевого пояса покрылись мышечной кислотой, что делало выпады жгучими и болезненными, я устал. Дыхание стало тяжелым, воздуха требовалось все больше, и, в конце концов, я свалился в песок, поверженный.

Твари почувствовали спад сопротивления, клевали куда только видели, уколы боли вспыхивали везде, где только могли вспыхнуть. Я свернулся в позу эмбриона, закрывая конечностями жизненно-важные органы и голову. Вот и все. Веселые приключения Вовы в пустыне закончились.

Я услышал, как несколько скатов в унисон протянули китовые песни. Интенсивность поклева тут же ослабла, триты в ужасе завыли, загаркали, облако стаи моментально рассеялось: птицы бросились во все стороны. Скаты долбанули по тритам молниями, цепным электрическим разрядом несколько десятков поджаренных тритов сбило.

Я невольно улыбнулся, разглядев на фоне синего неба трех скатов, победоносно крутивших бочки и кувыркавшихся. Ската, которого я накормил, удалось узнать по нательным символам, у каждого существа они были уникальны, как черты лица. Он аккуратно ткнул меня носом, решив, что я умер, но стоило встать, как он тут же радостно запел, став летать вокруг меня, будто счастливый пес, почувствовавший любимого хозяина.

– Вернулся все-таки, – с улыбкой произнес я. – Еще и друзей притащил.

Скат стал тыкаться в мои карманы, пытаясь найти шоколадку, но я разочаровал его: не осталось у меня угощений. Скат это почувствовал, расстроено завыл, и друзья ската без оглядки улетели. Я испугался, что спаситель тоже улетит, но он плавно лег на песок, выжидающе глядя на меня.

Я с облегчением вздохнул, оценив свое состояние: пиджак порван, рубашка в дырках, через дырки виднелись наливающиеся кровью ссадины. Странно, что птицам не удалось клювами разбить кожу до крови, на вид они довольно острые.

Я стянул со скелета майку, штаны, хорошие кроссовки, в которых идти по песку будет легче. Мертвым одежда уже не нужна. Затем я собрал несколько более-менее аппетитных на вид птичьих туш, и разорвал одну голыми руками. Внутренние органы птицы плюхнулись на песок, я сморщился от отвращения, но зато обнажил подгоревшую плоть.

Пусть еда не имела особо аппетитный вид, я смотрел на нее с вожделением. Из-за разборок с тритами голод усилился, кожа слегка побледнела, голова побаливала, я начинал чувствовать разбитость.

Я вырвал кусок мяса из трита, закинул в рот, заработал челюстями. Языком я почувствовал пережаренные мясные волокна, но мясо оставалось мясом, и было вполне вкусным, даже несмотря на горьковатый угольный привкус. Кусочек за кусочком я съел трита почти целиком, достав мясо из всех частей тела, до каких только мог добраться. Выбросил обглоданные кости, жадно принялся за следующую птицу, вызвав любопытный взгляд ската. Четвертого трита я съесть не смог, нашел пустую сумку у палатки, и сложил туда прожаренные птичьи тела. Прежде, чем двигаться, я хотел подождать чувства насыщенности.

Спустя полчаса голод никуда не пропал, насыщенности не было, головная боль усилилась.

– Не очень съедобные у вас птицы, брат, – обратился я к скату, он непонимающе моргнул. – Кишки крутит смертельно….

Я хотел понять, куда идти. Ориентир нашелся один, причем, ориентир удивительный – огромная трещина в пространстве с яркими синими краями, возвышавшаяся над горизонтом. В ней я видел черные очертания гор, находившихся под звездным небом. Это, получается, разные планеты? Или разные части земного шара? Впрочем, где бы я ни был, это точно не дом. Дома звезда всего одна – Солнце.

Вдев руки в лямки сумки, я зашагал в сторону разлома. Странное, не пропавшее после еды чувство голода, меня неслабо напрягло. С чего вдруг полноценная еда, да еще и белковая (если местные птицы сделаны не из гречки, конечно), не насытила?

Была у меня нелепая догадка, но, ввиду того, что я находился на открытом солнечном свете, вампира из меня не сделали. Хотя, это только в кино вампиры боятся солнечного света, как оно в действительности – не знаю. Да и вампиром ли был Женя? Клыки много у кого могут быть.

Скат, конечно, увязался за мной, настойчиво приземляясь впереди и преграждая путь.

– Да что тебе нужно-то, амфибия?

Скат пошевелил спиной. Неужели хочет, чтобы я его оседлал? Я взглянул на него с недоверием, и осторожно приблизился, скат одобряюще пропел, успокаивая меня. На спину его я залезал с некоторым сомнением, местные животные были непредсказуемы, но когда скат вдруг оторвался от земли, я понял, что боялся зря. Он полетел в сторону разлома с внушительной скоростью.

В лицо ударил поток набегающего воздуха, я схватился за ската, меня едва не сдувало с него, но удавалось держаться. С криком я летел над пустыней, тут же в кровь ударил адреналин, вскруживший голову. Никогда мне еще не приходилось так летать верхом, ощущение было невероятным, я чувствовал себя Алладином на ковре самолете. Правда Жасмин моя далеко, и джинна под рукой не было.

Я немного расслабился, но рано. Впереди разглядел едва заметные очертания прозрачного огромного холма, скрытого светоотражающей маскировкой. Скат вдруг встревожился, сбавил скорость, плавно приземлился.

– Ты чего, брат? – я рискнул погладить ската, он встревоженно глянул в сторону холма.

– Владимир! – вдруг послышался громкий потусторонний бас, у меня волосы встали дыбом, скат тревожно запел.

Голос донесся со стороны холма.

Холм проявлялся, сначала видимыми стали отдельные бесформенные участки, а затем тело целиком. Именно тело, потому что это была далеко не холм, и я сразу понял, почему скат испугался. Я увидел огромного каменного голема в ужасающей близости, он глядел на меня светящимися глазами, и взгляд его был недобрый. Древний, чужой, потусторонний, беспощадный – вот что я подумал при его виде.

– Владимир! – голем пошевелил гигантскими губами. – Поймать! Убить! Любой! Ценой!

Ч-что? Я? Невольно захотелось ткнуть себя пальцем в грудь, сказав, что я ни в чем не виноват. Голем с грохотом шагнул в мою сторону, меня едва не подбросило, в воздух взметнулись облака пыли. Скат взлетел, став кружить над големом, а я бросился прочь, стараясь не попасть гиганту под ноги.

Скинул сумку с птицами, чтобы не было лишнего груза, и бежал, бежал, бежал. Голем уверенно приближался, скат недовольно взвыл, и ударил голема электрическим разрядом, защищая меня. Голем с криком взмахнул рукой, скат скользнул под атаку, едва не попавшись. У меня сердце сжалось испугом. Скат был единственным живым существом в этом враждебном мире, с которым мне удалось подружиться, и я не хотел, чтобы он умер.

Человеку свойственно предательство. Друг мог предать за деньги, брат мог предать за славу, но верное животное – никогда.

– Лети отсюда, дурак! – отчаянно кричал я. – Проваливай!

Но скат не унимался, ловко кружил вокруг цели, и бил ее электрическими разрядами, замедляя голема, давая мне время увеличить дистанцию. Даже ловкий скат не мог маневрировать бесконечно – гигант впечатал его в землю грузным взмахом руки, скат жалобно провыл, я стиснул зубы и закричал:

– Сука! Жирная каменная мразь!

На глаза даже слезы навернулись. Скат все еще выл, голем обрушил стопу на беззащитное животное, и я, беспомощный человек, ничего не мог с этим поделать. Мне оставалось только бежать, чувствуя бесконечную благодарность по отношению к существу, которое за пару часов стало более надежным товарищем в диких условиях, чем все те, кого я дома называл «лучшими друзьями».

Голем бросился за мной в погоню, за один шаг преодолевая впечатляющую дистанцию.

Над големом появилась небольшая серая тучка, которая увеличивалась, вскоре затянув небо. Ударил ледяной ливень, у меня мурашки по спине пробежались от холода, из-под ног вылетали комья сырого песка.

Бежать стало труднее, ботинки с каждым метром тяжелели.

– Именем аледанцев и Аледаны велю тебе, ханон, остановиться! – раздался громогласный мужской голос, от которого дрогнуло пространство. – Или ждет тебя суровая кара!

– Раздавить Владимир! Любой ценой раздавить! Веление аледанцев и Аледаны! Нарушить не могу! – сказал голем в свое оправдание.

Да за что меня нужно, черт побери, раздавить?! Кому в этой чертовой пустыне я успел перейти дорогу? Злому тритскому вождю, королю птиц?!

На конечностях голема вдруг демаскировались огромные кандалы с цепями, тянувшимися по песку. Звеневшие звенья, пусть и покрытые ржавчиной, казались неразрушимыми. Что за цепи? Что за аледанцы и Аледана? Что тут вообще творится?!

Вдруг ярко сверкнула молния, с грохотом долбанувшая в кандалу голема, как в громоотвод. Голем взвыл диким ревом, у меня голова едва не лопнула от боли, уши заложило. Но это не остановило гиганта, он продолжал шагать, намереваясь убить меня.

– Аледана щадить ханон! Аледанцы хотят раздавить Владимир! – взмолился голем.