Евгений Юрьевич Ильичев
Триггерная точка

Триггерная точка
Евгений Юрьевич Ильичев

Будущее изменчиво. Капитан Коликов, как никто другой знает это, ведь его работа – проникать в сознание людей прошлого. Играть с чужим разумом, перекраивать под себя будущее, влиять на судьбы миллиардов людей на планете – всё это доступно молодому разведчику. Всё меняется, когда на одном заурядном задании объект его влияния понимает, что больше не владеет собой. Как в одной голове уживутся два сознания? Как молодому мужчине вести себя в теле прекрасной незнакомки из прошлого? И какие тайны могут храниться в голове у новой подопечной капитана Коликова?

Содержит нецензурную брань.

Евгений Ильичев

Триггерная точка

Глава 1

«Внимание – Тишина! Работает оператор!» – гласила табличка, истерично мигая над массивной гермодверью. Полковник Зорин повидал на своём веку многое. Дожил он и до седин, и до внуков, и до звёзд на погонах. И появились они у него не за выслугу лет, а за «Службу». Но всё же некоторые вещи в окружающей его действительности, были ему непонятны. Уже седьмой год он проходил мимо этой гермодвери и каждый божий день видел этот предупреждающий сигнал, но понять зачем вообще нужна эта табличка, так и не смог. Капсула оператора была установлена в отдельном герметичном помещении с приточно-вытяжной вентиляцией и фильтрами тонкой очистки воздуха. Само помещение было, чуть ли не самым защищённым и автономным местом на планете. Находилось оно глубоко под землёй в одном из бункеров уцелевших после Третьей Мировой. Само сооружение уже изначально проектировалось, как бомбоубежище, но это не помешало архитекторам наворотить дел при возведении дополнительных секций. Драгоценную «капсулу» окружали толстые бетонные стены, отлитые по специальной технологии без единой металлической вставки, армированные электронейтральными полимерами. Войти в помещение можно было через толстенную гермодверь из кевлара с вакуумным механизмом затворения, минуя герметичный шлюз и ещё одну гермодверь. При такой изоляции оператора от внешнего мира, можно было прямо под дверью устраивать тир или испытывать реактивные двигатели и даже тогда ни единого звука в капсулу оператора не проникло бы.

«Убрать эту табличку, к чёртовой матери!» – Подумал полковник и зашагал в пультовую.

– Кто сегодня в капсуле? – спросил он дежурного несколько жёстче, чем хотел, но настроение подкачало. Зорин нахмурился – непрофессионально срываться на подчинённых только из-за настроения. Но изменить себе он не мог, и свои слабости прятал под маской суровости. Какое-то недоброе предчувствие терзало его душу с раннего утра. Встал он сегодня не по будильнику, а раньше. Жена кофе пролила на мундир, пришлось в полевой форме выезжать на работу. Не редкость, конечно, но на «ковер» он привык ходить при параде. Табличка эта, опять же, что б её…

– Оператором сегодня заступил капитан Коликов. – доложил дежурный.

«Ааа, вон оно что» – Подумал Зорин и обречённо вздохнул. Теперь всё встало на свои места. Видимо, месячный график дежурств «бригады временного реагирования» затерялся у него где-то на подкорке и маленькой свербящей занозой буравил мозг с самого утра.

Капитан Коликов – личность в бригаде известная. Даже эпичная. Можно сказать, его – полковника Зорина антагонист. Его личная головная боль и надежда одновременно. Не было на свете ни единой вещи, которую бы полковник Зорин не отдал ради возможности заглянуть этому капитану в голову и понять, наконец, за что этот Коликов так ненавидит своего начальника. Почему раз за разом доводит его до белого каления и игнорирует все приказы? И, казалось бы, уволить капитана к едрени-фени и дело с концом. Но нет. Капитан Коликов, вопреки всем прогнозам и наперекор любой логике, третий год подряд оставался лучшим оператором ведомства. Ни одной, (вы только вдумайтесь!) вообще ни одной провальной операции! Ни одного просчёта. Коликов неизменно выходил сухим из воды при любом раскладе. Сам выходил невредимым и вытягивал за собой ситуации из таких прямокишечных недр, куда и проктологи со стажем не рисковали бы заглядывать. Почти на каждом задании Коликов эпично загонял себя в полную жопу, если выражаться русским языком, а после, не менее эпично, из неё выходил. И выходил, гад, чистеньким и благоухающим. А Зорин, тем временем, седел на глазах и обзаводился нервным тиком.

– А кто объект? – с надеждой в голосе спросил полковник. Ему протянули папку с делом.

– Некая Эльма Хейнкель. Двадцать восемь лет. Не замужем. Детей нет. Искусствовед в музее.

– Ясно. Год какой?

– Шестьдесят второй.

– Ясно. – машинально повторил полковник, но тут же почувствовал, как у него дернулся глаз. – Стоп! Что значит шестьдесят второй? Может, сорок второй?

– Может, – согласился дежурный, – но на пульте у меня отображается именно шестьдесят второй.

– Так, а вероятность какая? – с надеждой спросил полковник, хотя уже догадывался, что услышит.

– Прочёсываем седьмой «Б» сектор. Берлин.

Зорин поморщился, как от зубной боли. Ну почему у этого Коликова всегда всё через одно место? Полковник вновь перевёл взгляд на идиотскую табличку, угрюмо мигающую в полумраке казенного коридора, и подумал, что лучше было бы написать над дверью: «Оставь надежду, всяк сюда входящий… после Коликова».

Вытягивать операторов прямо во время работы строжайше запрещалось, можно было убить и его самого и объект его влияния. Ну как, убить? Лишить рассудка, но, по сути, эти понятия равнозначны. Единственное на что оставалось сейчас уповать Зорину, это дьявольская везучесть Коликова.

«Чёрт, – выругался про себя Полковник, – доклад! Ох, как же я надеюсь, что это не очередная глупая выходка капитана Коликова! Что сейчас он не любуется прелестями этой немки из шестьдесят второго, а работает на благо Родины».

Полковник Зорин сделал два глубоких вдоха, успокоился и направился к начальству.

***

Эльма проснулась за минуту до того, как сработал капризный будильник. Всю эту минуту она блаженно балансировала между сном и явью, не решаясь нарушить эту хрупкую грань. Снился ей любовник – Петер Виргхоф – её молодой коллега. Сон был из тех, что приходят под самое утро, снятся от силы минуты две, но оставляют после себя приятное чувство реализма. Петер ублажал Эльму языком, и её влажное лоно до сих пор изнывало от ощущения реальности происходящего. Девушка машинально зажала руку между ног, от чего её возбуждение только усилилось.

Наконец, прозвенел будильник и прогнал ночной морок. Девушка открыла глаза и огляделась. Смятая шелковая простынь, тяжелое пуховое одеяло, и это несмотря на жаркое лето, влажная подушка. Ветерок из открытой форточки колыхал прозрачный тюль. Ласковый солнечный свет, уже проникал в спальню. Эльме было сложно удержаться от соблазна поиграть с собой, наслаждаясь последними всполохами ночных сновидений, но упорно зудящая мысль в голове заставила её проснуться окончательно. Она резко одернула одеяло и встала с кровати. Внезапно её кольнула какая-то тревога. Совершенно необъяснимая, практически неуловимая и ничем не обоснованная тревога. Девушка замерла посреди спальни и стала прислушиваться.

«Не уже ли почувствовала? – Подумал Коликов. – Да нет. Бред. Не может она меня почувствовать».

Она, конечно, «проводник», но за всю его службу в бригаде, Коликов ни разу не сталкивался с такими «проводниками», которые могли бы заподозрить его присутствие. На всякий случай, капитан Коликов решил не проявлять своего присутствия и на сегодня ограничиться лишь наблюдением за объектом.

Девушка прошла в ванную комнату, включила душ и скинула с себя шелковую ночнушку.

«Хороша, ничего не скажешь». – Подумал Коликов, разглядывая девушку её же глазами в зеркале. Молодое, подтянутое тело. Плоский животик, упругая грудь, торчащие соски, бритый, (не по моде Берлина шестидесятых) лобок, крепкие спортивные бедра и стройные, гладкие ноги. Образ дополняли бархатная, ухоженная кожа и ровный загар. Черты лица правильные, зубы белоснежные и ровные, чуть вздернутый, аккуратный носик. Каштановые, вьющиеся волосы до плеч. Просто красавица. Коликов напомнил себе о том, что женат и перестал пялиться на молодую немку. Вместо этого он начал рутинно подмечать детали.

Детали в его работе значили, если не всё, то очень и очень многое. Прямо перед раковиной на узенькой полочке теснилось множество тюбиков с кремами, лосьонами и примочками. Там же лежали: пудреница, набор косметики. Одна зубная щетка, зубная паста. Всё было импортным.

«Не по карману простому научному сотруднику музея». – Подметил Тимур и ненавязчиво обвел ванную комнату чужим взглядом – хотел оценить обстановку. По тому, какой унитаз в квартире, есть ли в ванной комнате вытяжка, дополнительные зеркала, сколько зубных щеток, сколько халатов на вешалке, есть ли среди них мужские и так далее, можно было многое узнать о человеке – о его привычках, семейном положении, здоровье, достатке. Обычно такое вмешательство не приводит к подозрениям. Объект, особенно после пробуждения, даже не замечает таких манипуляций. Ему кажется, что это он сам сделал. Сам оглянулся, сам взял ту или иную вещь с полки, сам открыл дверцу шкафа. Машинально. Коликов же вновь почувствовал волнение девушки.

Когда находишься в чужой голове, полностью сливаешься с объектом наблюдения. Думаешь на его языке. Осязаешь мир его органами чувств. Ощущаешь боль, возбуждение, страх, смятение, наполненность мочевого пузыря, зубную оскомину, даже религиозный трепет. Все эмоции и чувства, свойственные объекту, ощущаются, словно свои собственные. Единственное, куда не мог проникнуть внедрённый наблюдатель, это память и мысли объекта. Коликов ощутил страх. Девушка обернулась на запертую дверь в ванную. Обернулась так, словно ожидала увидеть там кого-то. Словно чувствовала, что за ней следят. Собственно, так оно и было. Коликов сейчас именно этим и занимался – следил за девушкой. Ощутить его присутствие она не могла. Не должна была, по всем законам. Но Эльма почему-то ощущала.

«Что ж, – Подумал Коликов, – впредь буду осторожнее».

Девушка еще с минуту прислушивалась к себе и к окружающему миру. Решив, что ей померещилось, она пожала плечами и принялась за утренний моцион. Девушка почистила зубы, приняла душ, высушила полотенцем волосы и, накинув коротенький халатик на всё ещё влажное и разгоряченное тело, направилась на кухню готовить завтрак.

Яичница с жареным беконом, тосты, вареный кофе, сигарета популярной американской табачной кампании, пара страниц модного западного журнала.

«Нет, Эльма Хейнкель, вы точно не простой искусствовед». – Подумал Коликов и затаился.

Позавтракав, девушка высушила и уложила волосы, мурлыкая себе под нос какую-то легкую мелодию. Наличие западных ежедневных гигиенических средств для девушек, равно, как и богатый гардероб, подтвердили догадку, которая вертелась в голове Коликова. Эльма Хейнкель, искусствовед музея в восточном Берлине, не была той, за кого себя выдавала. Очевидно, у девушки водились и деньги и все блага цивилизации, которых не было у рядовых жителей ГДР начала шестидесятых. Кто она? Провокатор? Шпионка? Элитная проститутка? Версий было много, но главный вопрос, который волновал сейчас Коликова, был в том, почему выбор компьютера капсулы выпал именно на сектор «7-Б»? А, ведь, у Коликова был выбор. Такие заманчивые сектора выпали на выбор: Сталинград, Брест, Москва, Будапешт… – не менее десятка потенциальных вариаций. Нет же, выбрал самую экстравагантную. Ну чего он может накопать тут, в Берлине, да еще и в шестьдесят втором? Ладно, если б сороковой или тридцать девятый. Там, хоть в разведчика поиграть можно – придать вероятностям благостный вид и помочь своему времени укрепить позиции. Но тут, из шестьдесят второго, что можно сделать? Всё, что можно уже наворотили. Войну выиграли. Даже стену начали сооружать. То, конечно не знаменитая «Берлинская стена» образца семьдесят пятого – сто с лишним километров тотального контроля и запретов, где были и колючая проволока, и противотанковые ежи, и «газон Сталина». Всё это под охраной первых в мире сигнальных систем и тысяч штази, патрулирующих территорию денно и нощно. Но даже эти шестьдесят километров кирпичной кладки и спиралей Бруно с КПП уже возымели потрясающий обратный эффект. Сотнями, если не тысячами в день, рядовые немцы бежали на загнивающий запад. Бежали, потому что жрать там было слаще, нравы были вольнее, а работа оплачивалась более щедро. Те же, кто остался, были обречены на жизнь за железным занавесом. В стране Варшавского договора. В стране полной дефицита и навязчивого партийного контроля.

«Ладно, – Решил Коликов, – назвался груздем – полезай в кузовок. Будем ждать и наблюдать».

Девушка тем временем принарядилась. Надушилась дефицитным французским парфюмом от «Ляроше» и вышла из дома. На улице она довольно быстро поймала такси.

– Монбийоубрюкке, 3. – бросила она водителю и, откинувшись на жесткую спинку старенького Фольксвагена, уставилась в окно.

Мимо проплывали типовые кварталы, утыканные панельными хрущевками. Эльма проживала в одном из районов, возведенных советским правительством в рекордные сроки. Каким образом одинокая девушка могла получить индивидуальную жилплощадь, история умалчивала. Коликов же подмечал, да ставил своей подопечной очередные «галочки» в послужной список.

Слежку, опытный капитан Коликов, срисовал довольно быстро. Почти сразу же, как девушка села в такси, за ними пристроился потертый Трабант-601 и следовал по пятам весь маршрут. Таксист, похоже, не придал этому факту никакого значения. Работа разведок в Берлине тех лет не удивляла никого. А вот абсолютное спокойствие Эльмы назвать профессионализмом Коликов не мог. Он точно знал, что девушка слежку не заметила. Даже Коликов – опытный, тёртый разведчик, не мог похвастать такой выдержкой, которую демонстрировала сейчас девушка. Оставалось одно – она точно не разведчица и слежки попросту не заметила. Стало быть, либо дилетантка, либо о слежке давно знает и вообще не обращает на этот факт внимания. Коликов, чувствуя эмоциональный фон Эльмы, склонялся к первому варианту.

Преследователи вели себя довольно нагло. Слежку почти не скрывали и в скудном потоке машин ехали, почти не таясь.

«Штази. – Сделал вывод Коликов. Да и действительно, чего на своей территории в шпионов играть? Есть задание отслеживать пути объекта, нужно выполнять. – Интересно, чего им от неё нужно?»

Ехали не долго. Уже через пятнадцать минут девушка бодро цокала каблучками по внутреннему двору здания музея Боде, где, судя по всему, и работала. Широкой публике музей еще не был открыт. Насколько Коликов знал историю, первые художественные галереи на острове музеев в Берлине должны будут открыться только в шестьдесят третьем. Сейчас же в музее Боде полным ходом шла реставрация и подготовка к приёму первых посетителей.

Эльма прошмыгнула в здание через неприметную дверь служебного входа, так и не заметив двоих мужчин в штатском, которые сопровождали её от самого моста. Коликов видел их в отражениях витрин, в полированных пухлых крыльях стареньких авто, проезжавших мимо. Девушка бодро поприветствовала пожилого охранника на входе и перекинулась с ним парой дежурных фраз. Дедок похвалил её наряд и получил в ответ обворожительную улыбку. Эльма передала привет жене охранника, видимо, тоже служащей музея, горячо поблагодарила старика за какой-то «чудесный пирог» и поднялась по массивной винтовой лестнице на второй этаж. Там она открыла один из кабинетов собственным ключом и оказалась на своём рабочем месте.

Кабинет был небольшим. Массивный стол, находился в самом углу кабинета, вдали от окна, наглухо задрапированного тяжелой шторой. Над столом висели довольно мощные лампы, защищенные светофильтрами. Стены были украшены картинами неизвестных Коликову художников. Что-то из раннего импрессионизма.

«Немцы – такие немцы. – Подумал капитан. – Всё у них всегда правильно, всё на своих местах и по регламенту».
Новости
Библиотека
Обратная связь
Поиск