Джек Лондон
Любовь к жизни. Рассказы

Хевс потянулся и, обнажив худые руки, стал лениво потирать их.

– А любопытно знать, где провел эту ночь Хичкок? – сказал он, потянувшись за мокасинами.

Мокасины за ночь промерзли, и Хевс в носках, на цыпочках, подошел к огню, чтобы отогреть их.

– Он хорошо сделал, что уехал, – продолжал он. – Хотя, с другой стороны, он прекрасный и выносливый работник.

– Это правда. Только уж слишком любит командовать. Это его самый главный недостаток. Сипсу вряд ли хорошо придется с ним. Что-то он чересчур сильно заботится о ней. Подозрительно!

– Ну ерунда! Ничего серьезного нет. Хичкок часто поступает из принципа. На его взгляд, индейцы поступают неправильно. Нельзя спорить: конечно, это неправильно, но при всем том мы не имеем никакого основания вмешиваться в дела индейцев. Пусть себе делают что хотят. Напрасно Хичкок поторопился с дележом.

– Принципы – вещь хорошая, но в свое время и на своем месте. А кто едет на Аляску, тому лучше на время схоронить принципы дома.

Уэрц подошел к Хевсу и стал вместе с ним отогревать мокасины.

– А может быть, ему следовало бы помочь?

Зигмунд озабоченно покачал головой. С одной стороны, ему надо было следить за бурно кипящим кофе, с другой стороны – поджарить мясо. При всем том он не мог отделаться от мысли о девушке с глазами, как летнее море. А думая о ней, он не мог не петь.

Его товарищи, перекинувшись еще несколькими словами, умолкли. Уже было семь часов утра, но до рассвета оставалось еще добрых три часа. Погасло северное сияние, и среди глубокой темноты палатка была единственным базисом света. На темном фоне резко и четко вырисовывались фигуры людей. Воспользовавшись гробовым молчанием, Зигмунд стал петь громче и совсем громко запел последнюю строфу своей любимой песенки:

Только год промчится, и лоза созреет…

Вдруг раздался оглушительный залп ружейных выстрелов.

Хевс застонал, сгорбился, сделал мучительное усилие выпрямиться, но тотчас же замертво свалился на землю. Голова Уэрца свесилась на грудь, и он весь стал медленно опускаться. Он вдруг заметался, и на губах его показалась пена. А золотоволосый Зигмунд вскинул руками и свалился поперек костра. Так и чудилось, что сейчас снова зазвучит его неоконченная песня…

Глаза колдуна были так подбиты, что превратились в сплошное темное пятно. Он поссорился с начальником племени из-за ружья Уэрца. Кроме того, он позволил себе набрать бобов больше, чем следовало. Но главным образом ссора возникла из-за того, что он присвоил себе медвежью шкуру. Все вместе взятое явилось причиной очень дурного расположения духа колдуна. Его настроение еще больше испортилось, когда, желая убить собаку Зигмунда, он погнался за ней, но по дороге споткнулся, упал в яму и вывихнул себе плечо.

Разграбив лагерь белых, индейцы вернулись домой, и тогда среди женщин началось великое ликование.

Несколько дней спустя в соседний лес забрело стадо оленей, которое целиком было перебито индейскими охотниками. Индейцы решили, что боги смилостивились, и с тех пор стали относиться к колдуну, ставленнику богов, с еще большим уважением.

Спустя некоторое время после того собака, подарок золотоволосой девушки, пробралась в опустевший лагерь и всю ночь и весь день выла над своим мертвым господином. Затем она исчезла, а через несколько лет индейские охотники стали замечать странную перемену в волках. Перемена главным образом выразилась в оттенках шерсти, каких раньше не замечалось.

Дочь авроры

– Итак, вы хотели бы жениться на мне? Нет, вы – как бы это сказать? – вы слишком ленивый человек, а это нехорошо. Уверяю вас, что ленивый человек никогда не назовет меня своей женой.

Вот как говорила Джой Молино Джэку Харриигтону. Накануне она то же самое, только по-французски, говорила Луи Савуа.

– Послушайте, Джой!

– Нет! Зачем же я стану выслушивать вас? По-моему, вы поступаете очень нехорошо, что так много времени отдаете мне и ничего не делаете. Подумайте, как это вы станете добывать пропитание для своей семьи? Ведь у вас нет золота. А вот другие имеют очень большой запас золотого песка.

– Напрасно, Джой, вы так думаете. И я достаточно работаю. Нет дня, чтобы я не рылся либо там, либо здесь. Вам известно, что я только что вернулся и что мои собаки измотались вконец. Работаю я не меньше других, да вот счастья нет. Иным везет, и они добывают массу золота, а вот я – ни черта!

– Ах, не то вы говорите! Вот помните про того человека? Ну вот тот самый Мак-Кармак, который вместе с женой ушел на Клондайк и там нашел золото… Вы почему не пошли с ним? Вот другие пошли – и разбогатели.

– Как же вы не знаете, что я в то время работал на Тананау и не имел никакого представления ни об Эльдорадо, ни о Бонанце? А потом уже было слишком поздно.

– Это только отговорка – и больше ничего. Вы вообще любите увиливать.

– Как вы сказали?

– Я говорю, что вы вообще любите увиливать. Вот, например, есть такое хорошее местечко на Эльдорадо. Явился туда некий человечек, набил там колышков и ушел. Никто не имеет понятия о том, что с ним после того приключилось. В течение шестидесяти дней он должен использовать свое право. После того туда набежит масса народу. Желая добыть право на участок и нужную бумагу, все понесутся туда с быстротой ветра, а кто успеет – разбогатеет. Уж их-то семьи не будут нуждаться.

Слова Джой живо заинтересовали Джэка Харрингтона, но он скрыл это и спросил самым равнодушным тоном:

– А когда срок?

– Я уже говорила про это Луи Савуа, – продолжала Джой, не обращая никакого внимания на вопрос Джэка. – Я так думаю, что он не прозевает этого дела.

– А, черт бы его взял!

– Да, Луи Савуа сказал мне следующее: «Джой, я – человек сильный и выносливый, и собаки у меня сильные. Я попытаюсь. А пойдете ли вы за меня замуж, когда я выиграю это дело?» И я сказала ему… Я сказала…

– Что же вы сказали ему?

– Я сказала ему: «Если Луи Савуа выиграет свое дело, я, конечно, буду его женой».

– А если он не выиграет?

– А если он не выиграет, то – как бы вам сказать? – то Луи Савуа не будет отцом моих детей.

– А если я выиграю?

– Если вы выиграете? Ха-ха! Да никогда вы не выиграете!

Она расхохоталась. Ее смех действовал на Джэка Харрингтона самым раздражающим образом, но все же он должен был признать, что даже злой ее смех чудесно ласкает ухо.

Джэк Харрингтон не был исключением и давно привык к такому отношению Джой Молино. Не только его одного – она заставляла страдать всех своих поклонников. В подобные минуты она была прелестна; в подобные минуты, словно цветок, раскрывался ее рот. От острых поцелуев, от страстных укусов мороза нежно розовело лицо, а глаза зажигались тем несравненным прекрасным огнем, какой составляет неотъемлемую особенность женщин.

– Ну а если я выиграю? – настойчиво повторил Харрингтон.

Джой Молино перевела взгляд с собаки на человека и обратно.

– Что скажешь, Волчий Клык? Если Джэк Харрингтон окажется сильным и добьется своего, выйдем ли мы с тобой замуж за него? Твое мнение, Волчий Клык?

Волчий Клык весь насторожился и зарычал.

– Однако очень холодно! – вдруг с чисто женской непоследовательностью сказала Джой Молино.

Она поднялась с места и стала приводить в порядок свою собачью запряжку.

Джэк Харрингтон продолжал с бессмысленным видом смотреть на нее. Уже с самого начала их знакомства он в присутствии девушки как-то глупел, но, с другой стороны, то же знакомство прибавило ему терпения.

– Эй, Волчий Клык, вперед! – крикнула Джой Молино, вскакивая в сани.

Новости
Библиотека
Обратная связь
Поиск