Текст книги

Дин Рэй Кунц
Что знает ночь?


Санитар сухо улыбнулся.

– Вы думаете, его следовало отправить в сиротский приют?

– Я только стараюсь его понять. Он слишком молод для взрослой тюрьмы, слишком опасен для колонии несовершеннолетних преступников. Возможно, он здесь, потому что не нашлось другого места, куда его можно поместить. Вы считаете, что он безумен?..

Хейнс допил кофе. Смял чашку в кулаке.

– Если он не безумец, то кто?

– Именно об этом я и спрашиваю.

– Я думал, у вас есть ответ. Мне показалось, что вопрос вы задали не до конца, хотели сказать «или», но замолчали.

– Ничего я не хотел сказать, – заверил его Джон.

– Если сам он не безумен, то безумны его действия. Если безумец не он, а кто-то еще, то разница несущественная. – Хейнс бросил смятую чашку в корзинку для мусора и попал. – Я думал, что дело закрыто. Почему они прислали вас?

Джон не собирался говорить, что не имеет отношения к этому расследованию.

– Подростку называли мое имя до того, как мы встретились?

Хейнс медленно покачал головой, и Джон подумал о танковой башне, разворачивающейся к цели.

– Нет. Я сказал ему, что к нему посетитель, с которым он должен увидеться. У меня была сестра, Джон. Ее изнасиловали и убили. Я не говорю таким, как Билли, больше, чем должен.

– Ваша сестра… как давно?

– Двадцать два года. Но все равно что вчера.

– Так всегда.

Санитар достал из кармана брюк бумажник, открыл его на фотографии сестры, которая лежала в целлофановом кармашке.

– Анжела Денис.

– Очаровательная. Сколько ей здесь лет?

– Семнадцать. В этом возрасте ее и убили.

– Его поймали?

– Он в одной из новых тюрем. Отдельная камера. Собственный телевизор. Теперь им разрешены собственные телевизоры. И супружеские визиты. Кто знает, что еще у них есть.

Хейнс убрал бумажник, чего не мог сделать с воспоминаниями о сестре. И теперь, когда Кальвино узнал о сестре, его оценка Хейнса некоторым образом изменилась: из флегматиков Кальвино перевел его в меланхолики.

– Я сказал Билли, что я детектив Кальвино. Имени не упоминал. Но подросток называл меня Джонни. Подчеркнуто.

– Карен Айслер за регистрационной стойкой… она видела ваше удостоверение. Но она Лукасу сказать не могла. Телефона в его палате нет.

– Есть другое объяснение?

– Может, я вам солгал.

– На рассмотрение этой версии я бы время тратить не стал. – Джон замялся. – Коулман, даже не знаю, как мне это спросить.

Хейнс ждал, застыв, как памятник. Не ерзал на стуле. Даже не вскидывал брови.

– Я знаю, у вас он только четыре дня. И тем не менее не заметили ли вы в его поведении что-то… странное?

– Помимо того, что он пытался пописать на вас?

– Не то чтобы такое происходит со мной постоянно, но под странным я подразумевал не это. Я ожидал, что он может так или иначе проявить агрессию. Но меня интересует что-то… необычное.

Хейнс замялся, прежде чем ответить.

– Иногда он говорит сам с собой.

– Большинство из нас это делает время от времени.

– Но не в третьем лице.

Джон наклонился вперед.

– Расскажите.

– Насколько мне известно, обычно это вопрос. «Прекрасный сегодня день, так, Билли?» или «Здесь так тепло и уютно. Здесь тепло и уютно, так, Билли?» Он чаще всего спрашивает себя, весело ли ему.

– Весело? Что конкретно он говорит?

– «Разве это не весело, Билли? Тебе весело, Билли? Может, это будет еще веселее, Билли?»

Кофе Джона остыл. Он отодвинул чашку.

– Он когда-нибудь отвечает на собственные вопросы вслух?

Коулман Хейнс задумался.

– Нет, по-моему, нет.

– То есть говорит он не за двоих?

– Нет. По большей части задает вопросы себе. Риторические вопросы. По существу, ответа они не требуют. И звучат они не так чтобы странно, пока сам их не услышишь.

Джон заметил, что вертит и вертит на пальце обручальное кольцо. Заговорил после долгой паузы.

– Он сказал мне, что любит книги.

– Ему разрешены книги в обложке. У нас есть небольшая библиотека.