Наталья Павловна Павлищева
Спасти Батыя!

Спасти Батыя!
Наталья Павловна Павлищева

НастяНевеста войны #3
Новый роман о приключениях нашей современницы, заброшенной в XIII век, в беспощадную эпоху Батыева нашествия и Ледового побоища. Новая миссия «попаданки», обрученной с войной и смертью.

Она умылась кровью на стенах «Злого города» и единственная выжила из всей дружины Евпатия Коловрата. Она сорвала Крестовый поход на Русь, сражалась в Невской битве и была тяжело ранена на кровавом льду Чудского озера. Когда-то она пыталась убить Батыя – пока не поняла, что европейские захватчики гораздо опаснее степняков, ведь цель Запада – не просто ограбить Русь и обложить славян данью, а стереть православных «еретиков» с лица земли. И единственное спасение – заключить военной союз с Ордой против общего врага. А значит, ей придется, покинув любимого мужа и младенца-сына, отправиться за тридевять земель, в Дикое Поле и азиатские пустыни, – чтобы спасти Батыя!

Наталья Павлищева

Спасти Батыя!

На Восток

Не знаю, как это смотрелось со стороны, по мне так совершенно дурацки: впереди на ослике восседал довольно упитанный мужик в полосатом, страшно затертом халате, за ним, в буквальном смысле слова привязанными, потому что повод первого был прикреплен к седлу серого ушастого, один за другим вышагивали несколько верблюдов. Потом тащились мы на лошадях, потом снова верблюды, еще кони и еще верблюды. Под брюхом последнего прикреплено нечто вроде колокола: перевернутая глубокая чаша и внутри большой мосол, который при каждом шаге двугорбого гордеца ударялся о стенку, издавая довольно противный мерный звук.

Шаг – блям – шаг – блям… Теперь я точно знала, как и от чего сходят с ума. Может, кто-то и по-другому, а мне светило именно такое помешательство. Казалось, хуже некуда, но оказалось, что только казалось, хуже всегда есть. Когда к блямканью мосла о гончарное изделие добавилось еще и пение одного из погонщиков, я поняла, что все познается в сравнении.

Мы тащились из Сарая в Каракорум, кто зачем, а я лично спасать Батыя. Если бы мне кто еще полгода назад сказал, что я, вместо того чтобы собственными ручками придушить этого гада, поеду невесть куда отводить от него угрозу, плюнула бы в глаза. Но в жизни бывает все, в этом я теперь убеждена абсолютно! Если нормальная московская барышня, даже бизнеследи, может после аварии очухаться в тринадцатом веке, защищать от ордынцев Рязань, Козельск, воевать на Неве и Чудском озере, доить козу или перевоспитывать основателя Стокгольма Биргера, то почему нельзя отправиться в Каракорум ради спасения сущего проклятья Руси? И это при том, что дома в Новгороде остались муж и сынишка…

Хотя вряд ли мне грозило сумасшествие, как может еще раз сойти с катушек та, что давно с них слетела? В принципе одним сумасшествием больше, одним меньше…

И вот караван, мерное постукивание колокольчика по-ордынски и непонятно что впереди…

Двигалось все неимоверно медленно, потому как ни ослик, ни корабли пустыни вскачь обычно не несутся. Скорость исключительно пешеходная. Временами хотелось просто слезть и топать на своих двоих, и то быстрее было бы. Кое-кто так и делал, когда не выдерживали задницы, люди спешивались и мерно перебирали ножками. При одной мысли о том, что таким способом предстоит преодолеть пространство в половину Евразии, становилось не по себе. Тут не то что до осени, и за пять лет не доберешься.

Я решила на стоянке поговорить с Каримом, может, можно как-то изменить скорость движения или попросту отделиться от этого каравана? Карим мой толмач – переводчик, которого выделил Невский и в чем-то поднатаскал Вятич, чтобы он держал меня в разумных рамках во избежание очень крупных неприятностей. Есть еще Анюта – служанка. Узнав, что я отправляюсь в Каракорум, увязалась со мной. Если честно, я предпочла бы кого-то другого, но отказывать категорически не умею, пришлось брать. Анюта не слишком умелая, у меня сразу появилось подозрение, что она никогда не была в услужении, скорее сама пользовалась помощью слуг, но после жизни в Волкове мне уже ничего не страшно, я все могу сама. Ладно, пусть едет, подозреваю, что ей просто нужно было удрать с территории Руси.

Ну до чего же у него заунывная песня, замолчал бы уж, что ли, а то душу рвет. И без него тошно от одного понимания, что я так далеко от дома…

Мне надоело, и я принялась распевать боевые походные. Все равно мои сопровождающие, кроме Карима и Анюты, ничего не понимали, но Карим вопросов не задавал, то ли Вятич все объяснил, то ли сам понял, что, меньше интересуясь моими закидонами, дольше проживет. А Анюта вообще молчаливая…

Очень быстро выяснилось, что больше куплета с припевом ни у одной песни не помню, а потому я полдня орала сначала про Марусю, которая слезы льет на копье, а потом: «А я не хочу, не хочу по расчету! А я по любви, по любви-и хочу!», заставляя шарахаться даже ко всему привычных монгольских лошадей и коситься в мою сторону верблюдов. Было, конечно, опасение получить от недовольного вокализами двугорбого обыкновенный плевок, но даже верблюды прониклись. Стоило проорать «Свободу, свободу, мне дайте свободу! Я птицею ввысь улечу!», как их вожак презрительно поглядывать перестал. Может, сочувствовал, а может, тоже захотел улететь птицей. Даже скотина на моей стороне…

Я вспомнила Чекана во главе косяка верблюдов в свободном полете к теплым краям, стало смешно.

За следующие два дня караван выслушал в моем исполнении и обрывки из репертуара «АББА», и пародии на Диму Билана (иначе это не назовешь), и песни военных лет, и всякие «горочки», с которых спускаются милые, и даже «Катюшу» и паровоз, который должен лететь вперед, только вместо паровоза я вставляла «караван». Причем все это вперемешку, в разных тональностях, иногда заставлявших меня пищать или немилосердно басить.

От помешательства или массового дезертирства наш караван спасло только то, что из-за неимоверных нагрузок у меня, к явному облегчению сопровождающих, наконец сел голос. Причем никто не озаботился его восстановлением, и я понимала почему…

Ладно, обойдемся. Не обязательно орать во все горло, достаточно мурлыкать себе под нос.

После этого я уже вполголоса внушала своей кобыле о Винни-Пухе, который живет хорошо, в отличие от нас. Лошадь прислушивалась, видно, вникая в текст. Мы с ней нашли консенсус… «у целом…».

К моей вящей радости, во мне начали происходить приятные (лично для меня) изменения, без должного присмотра я стремительно превращалась в саму себя, то есть в ту, какой была дома, в Москве, причем в таком же возрасте, в каком была моя Настя в Козельске. Во как длинно и запутанно… А все просто, где-то внутри проснулась пятнадцатилетняя дуреха, какой я когда-то обозначилась в Козельске, только с явным преобладанием московских замашек и сентенций, а еще вполне пофигистским отношением ко всему.

Когда-то в Козельске меня сдерживал почти страх перед разоблачением, потом ответственность и Вятич. Теперь сдерживать было некому и нечему, и характер поспешил развернуться вовсю. В студенческой самодеятельности (а у нас была и такая!) я весьма успешно играла всяких ведьмочек и зловредин, мне даже говорили, что либо слишком вжилась в роль, либо изображаю саму себя. Но это шипели, несомненно, пошлые завистницы, у парней реакция была немного другой: во стерва! Приходилось отвечать, мол, что вы, что вы, я вся белая и пушистая, и мысленно добавлять: только бронированная внутри.

Под мерный стук мосла о керамику стерва изнутри не просто полезла, она принялась разворачиваться во всю ширь, зарываться вглубь и осваивать воздушное пространство над головой… А искрометный черный юмор, причем все больше из серии «дети в подвале играли в гестапо, зверски замучен сантехник Потапов», засыпал этими самыми искрами всю округу. Я понимала, что до добра такой разгул самовыражения не доведет, вряд ли монголы оценят мою способность хохмить на студенческий манер, но остановиться просто не могла. Оставалась надежда, что не поймут… или хоть не все поймут…

И это женщина, у которой дома муж и ребенок! Впрочем, мысли о муже и сыне я старательно от себя гнала, даже не гнала, а наложила на них жесточайшее табу, потому что если думать, то захочется выть волком. Выть я умела еще со времен походов с Евпатием Коловратом, но сейчас это было вовсе ни к чему, тем более вытье получалось бы уж очень тоскливым. Может, именно поэтому из меня вдруг поперло мое московское нутро времен студенчества? А что, тоже выход, если не выть, значит, ерничать.

Карима мне откровенно жалко. Вятича рядом не было, Батый остался далеко в Сарае, вокруг степь да степь, как в песне, и от общения с такой чокнутой, как я, у мужика за пару недель вполне могла съехать крыша. Кто мне тогда переводить будет? Озаботившись этой проблемой, я стала осторожней. Но ненадолго.

По нашей версии, у меня в Каракоруме брат, которого надо, выкупив, вернуть домой. Сначала мы хотели сказать, что это муж, но знающие люди посоветовали выдать меня за незамужнюю. Дело в том, что девушки в Монголии одеваются в мужскую одежду и ведут себя достаточно свободно в смысле езды верхом и вообще передвижения, а вот замужняя дама – это уже нечто совсем другое. Ей полагалось переодеться, выбрить волосы ото лба почти до макушки, стянуть оставшиеся всяческими там узлами и укрыть под головной убор немыслимого вида со здоровенным вертикально стоящим пучком на темечке. Еще знатной женщине надо одеться в халат и ходить мелкими шажками.

Наверное, ко мне, как к уруске, придираться не стали бы, но рисковать ни к чему. Лучше считаться девицей на выданье, озабоченной благополучием своего братца, мол, замуж не пойду, пока не верну родную кровь домой, его там ждут мама с папой и любимая кобыла Звездочка. А что, можно даже сказать, что клятву такую дала, монголы всяческие клятвы уважают.

Анюта была для меня в пути жуткой обузой, больше мешала и создавала проблемы, чем помогала, и я даже стала подумывать, не оставить ли ее в ближайшем населенном пункте за ненадобностью. Разговаривала Анюта мало, очень неохотно и односложно, в качестве отдушины для жаждущей поболтать тоже никак не подходила.

Зачем тогда она мне? Решено: доберемся до Сарайджука, дам денег и отправлю обратно, пусть найдет кого-то другого в качестве хозяйки.

Только до этого «джука» никак не доехать…

Не слишком доверяла я и Кариму, временами он вел себя странновато. Конечно, его отправил со мной Вятич, но слепого-то Вятича толмач мог и обмануть, а когда мой муж прозрел в последний день перед моим отъездом, было уже не до Карима. Ладно, сама разберусь, главное – понять, чей он ставленник. Если князя Александра Ярославича Невского, то пусть подглядывает и делает все, что угодно, но если Батыя… Ох и плохо будет этому самому Кариму, если я такое обнаружу! Порву горло прямо зубами, как Тузик грелку, а потом вытошню на дорогу и пойду дальше.

Вообще-то, Карим откровенных поводов для подозрений не давал, но это и было самым неприятным, так только хуже – все время сомневаться. Вот про Анюту я сразу поняла, что она лентяйка и бездельница, знала чего ждать, а Карим услужлив, доброжелателен, но временами так говорил и так смотрел, что я начинала подозревать черт-те что.

А помощь мне нужна, как никогда. Дело в том, что по нашей (честно говоря, больше моей) задумке я должна ни много ни мало спасти этого паразита Батыя. Ему грозила погибель от двоюродного брата Гуюка, ставшего не так давно Великим ханом. Лично я удушила бы обоих, а вот придется спасать.

Проблема там вот в чем.

Когда тумены Батыя еще были в Европе, а мы с Вятичем каждый по-своему спасали Новгород от рыцарей-крестоносцев и скандинавской армады, в далеком Каракоруме помер вроде с перепоя отец Гуюка Великий хан Угедей. Этого Угедея как своего любимого сынишку завещал монголам поставить над собой главным еще Потрясатель Вселенной, то есть Чингисхан. Монголы взяли под козырек и Угедея выбрали. Говорят, правил разумно и почти честно, только был охоч к питию и бабам.

Неизвестно, что хуже и что его погубило, первое или второе, только помер папаша Угедей очень вовремя, аккурат когда его провинившийся перед Батыем сынок Гуюк должен был вернуться из похода, будучи выгнанным этим самым Батыем за хамство. Второго хама, царевича Бури, так вообще головы лишили. Может, такое грозило и Гуюку, но папаша вдруг весьма кстати приказал долго жить. Вполне возможно, что постаралась мамаша. Имя этой хатун на Руси известно, это Туракина, якобы отравившая отца Александра Невского князя Ярослава Всеволодовича. Если подумать, то травить было совершенно глупо, разве как подопытного кролика для проверки действия яда? Князя можно было просто казнить, монголы бы поаплодировали своей хатун, у них казнь – местный вариант лекарства от скуки.

Но Гуюк зря надеялся, что сразу за папашей станет править монголами. Не для того, видно, мамаша мужа спаивала. Во-первых, сам хан заранее объявил, что желает лицезреть с небес своим преемником разумного внука Ширамуна. Тут вышла осечка, про «ля фам», то есть свою бабу Туракину, Угедей забыл (интересно, был таким наивным или уповал на ее совесть?). У монголов обычай: пока не выберут на курултае нового Великого хана, подняв того на белой кошме, страной правит вдова. После Чингиса вроде не правила, четвертый сын Толуй все в свои руки взял, но Туракина даже первого до этого дела не допустила. Так и сидел Гуюк при мамаше до самого курултая.

Но Туракина не дура, она не спешила, то одна проволочка находилась, то другая, верховодила эта баба с конца 1241 года до середины 1246-го. Наконец Гуюку удалось собрать на курултай достаточное количество чингизидов и стать Великим ханом вопреки завещанию отца, сделанного в пользу Ширамуна. Ширамуну вообще ничего не светило, он не был внуком Туракины, а любить чужих внуков у хатун оснований не было никаких, и бедолаге пришлось удирать в Китай.

Но на курултае не было Батыя, тот схитрил, отправил вместо себя князя Ярослава Всеволодовича, не представителем, скорее наблюдателем. О том, чем все кончилось для бедного князя, мы уже знаем – похоронкой родным. Как смог переступить через себя князь Александр Ярославич, я не понимала. Что не простил монголам смерть отца, видела, но смотреть после этого в рожу Батыя… это ж какие нервы нужны!

Гуюк понял неявку своего врага правильно – Батый не собирался его признавать. Это грозило им обоим крупными неприятностями, вернее, просто гражданской войной внутри Монгольской империи. По мне так праздник души, пусть воюют, причем желательно до полного истребления друг дружки. Вятич и Невский считали по-другому, им, видите ли, нужен сильный Батый, чтобы Запад боялся союза монголов с Русью и не лез на новгородские земли. Обидней всего, что они так думали после Чудского озера.

Чтобы не случилось гражданской войны между двоюродными братьями-убийцами и чтобы не ослаб Батый, я тащилась в Каракорум с заданием отправить на тот свет Гуюка. Помочь мне в этом диверсионном задании должна сторонница Батыя, тетка обоих ханов Сорхахтани-беги. Она вдова младшего сына Чингисхана Толуя и мать Батыева приятеля Мунке. Эта самая тетя Сорхахтани славилась на всю Монголию своей разумностью и умением всех помирить и утихомирить. Почему ей не удавалось до сих пор сделать этого с Гуюком, неизвестно, но по замыслу Батыя одно мое появление в Каракоруме должно встряхнуть нерешительную Сорхахтани и привести Гуюка в обморочное состояние. Похоже, после моего «возрождения из мертвых» Батый считал меня способной на все. Временами я даже думала, не перестарались ли мы с Вятичем.

Конечно, туда отправиться бы Вятичу, но он после ранения на Чудском озере несколько лет был слеп и увидел солнце только в день моего отъезда. Вот и пришлось мужу оставаться с сынишкой, а мне тащиться на другой конец Евразии, чтобы окочурился Гуюк и был спасен Батый. Я не стала раскрывать свои истинные замыслы ни князю Александру Ярославичу, ни даже Вятичу. Обойдутся, не всегда стоит говорить мужчинам то, что придумала женщина… Вот когда все сделаю и вернусь, тогда и покаемся.

Если выживу, конечно, потому что Вятича, способного «переправить» меня обратно в Москву в момент гибели, как он это сделал когда-то под Сырной, рядом не будет. Ладно, сами справимся и погибать не будем. Я монголов била? Била. Шведов била. Рыцарей била. Мне ли Гуюка бояться? Правда, Вятич в последний день предупреждал, что опасней может оказаться не Гуюк, а его бабы. Но кому же справляться с бабами, как не бабе? Помнится, нечисть в заколдованном лесу страшно боялась Гугла и Яндекса? Найдем, чего боятся ханши, не может быть, чтобы не нашлось. Против женщины можно выпускать только женщину. А раз так, значит, вперед!

Вот я и тащусь, и конца этому не видно.

На седьмой день мне стало откровенно плохо.

От многих часов однообразного пребывания в седле болела спина и то, на чем сидят.

Весь репертуар был перепет, не только орать песни, но и просто мурлыкать их себе под нос надоело, степи, казалось, не будет конца. Путешествию тоже… Вокруг чужая земля, чужие люди, чужая речь…

Ну куда я лезу, куда?! Что мне снова не дает покоя? Какого черта я тащусь в эту даль, да еще и с риском для жизни?