Марк Твен
Янки из Коннектикута при дворе короля Артура


– Я запрещаю!

Первое приказание исходило от Мерлина, второе – от короля. Мерлин поднялся со своего места, вероятно, он хотел сам зажечь костер, насколько я мог об этом судить, но в это время я сказал:

– Оставайтесь на своем месте! Если кто осмелится подняться без моего разрешения, не исключая и короля, того я поражу громом и сожгу молнией!

Все послушно опустились на свои места. Конечно, я ожидал, что это так и будет. Только Мерлин колебался несколько мгновений, и я сильно волновался, наблюдая за ним. Но вот наконец и он сел, и тогда я вздохнул свободнее; теперь я знал, что масса в моей власти. В это время король сказал:

– Будь милостив, прекрасный сэр, прекрати это бедствие, предотврати беду и не испытывай нас таким ужасным образом. Нам сказали, что твоя сила не достигнет всей своей полноты ранее завтрашнего утра, но…

– Ваше величество предполагает, что это могла быть ложь? Да, это была ложь!

Мои слова произвели потрясающее действие: со всех сторон простирались руки и все короля осаждали просьбами, чтобы откупиться от меня какой угодно ценой, лишь бы только я прекратил это бедствие. Король был совершенно согласен с народом и потому, обращаясь ко мне, сказал:

– Объяви какие хочешь условия, уважаемый сэр, потребуй от меня хоть половину моего королевства, только избавь нас от этого бедствия, пощади солнце!

Моя судьба была решена. Я мог бы тотчас предложить свои условия, но в то же время не в моих силах было остановить затмение солнца. Я попросил дать мне время на размышление. Король сказал:

– Ах как долго! Как долго, добрый сэр! Будь милосерден! Посмотри, каждую минуту становится все темнее и темнее! Прошу тебя, скажи, долго ли это будет? Сколько времени тебе понадобится на размышление?

– Недолго! Может быть, полчаса, может – час.

Тут все кинулись ко мне с самыми страстными, самыми патетическими просьбами, но я не мог определить срока, так как не помнил, как долго должно продолжаться полное затмение. Я был в самом затруднительном положении, над которым приходилось призадуматься. Произошло нечто странное с этим затмением, и сам даже этот факт был не совсем для меня ясен. Действительно ли это шестое столетие, или все это совершалось во сне? Боже, если бы это был сон! Но тут у меня появилась новая надежда. Если мальчик не ошибся в числе и сегодня действительно двадцатое июня, значит, это не шестое столетие. Я дотронулся до рукава монаха и спросил его, какое сегодня число.

Он ответил мне, что сегодня двадцать первое! Когда я услышал ответ, у меня опять пробежал холод по телу. Я спросил его, не ошибся ли он; но тот отвечал, что он в этом вполне уверен и прекрасно знал, что сегодня двадцать первое число. Итак, этот волосатый мальчишка опять все перепутал! Действительно, в этот день и в этот час и должно начаться затмение солнца. Я сам это видел по солнечным часам, стоявшим невдалеке. Итак, я на самом деле нахожусь при дворе короля Артура и должен как можно больше выгоды получить от этого обстоятельства.

А между тем мрак становился все гуще и гуще, и народ приходил все в большее и большее отчаяние. И тогда я сказал:

– Я подумал, сэр король, чтобы преподать вам урок, я не буду останавливать мрак над землей и день будет превращен в ночь, но вернуть вам солнце или погасить его – это будет зависеть от вас. И я должен остаться с вами. И вот каковы мои условия: вы, ваше величество, останетесь королем над всеми вашими землями, как и следует государю, вам будут воздаваться все подобающие королевскому достоинству почести, но вы должны сделать меня пожизненным министром со всей полнотой исполнительной власти; дать мне один процент с той суммы, которая составляет приращение к доходу казны. Но если мне не хватит этих денег, то я уже не буду иметь права просить прибавки. Удовлетворяет ли это вас?

Раздались громкие рукоплескания, и послышался громкий голос короля:

– Снять с него цепи! Пусть знатный и простой, бедный и богатый, – словом, все мои подданные воздают ему должные почести, так как он отныне правая рука короля и его место на самой верхней ступени трона; он облечен всей полнотой власти и могуществом. Теперь рассей же этот ужасный мрак и дай нам свет чудного солнца, тогда все будут благословлять тебя!

На это я возразил:

– Если обыкновенный человек посрамлен перед народом, это еще не беда, но для самого короля большое бесчестие, если кто-либо видит его министра нагим, и потому, прошу тебя, избавь меня от этого позора. Прикажи принести мне мою одежду!..

– Она не для тебя теперь. Ты достоин другой одежды, – прервал меня король. – Принесите ему одежду, какую подобает носить принцу!

Моя голова усиленно работала. Мне нужно было как-то оттянуть время до полного затмения. Мне приходилось выдумывать различные препятствия, лишь бы только выиграть это время, так как в противном случае они стали бы умолять меня рассеять мрак, а это вовсе не было в моей власти. Послали за одеждой, на это ушло некоторое время, но все же этого было мало, полное затмение солнца все еще продолжалось. Мне необходимо было придумать еще какую-нибудь отговорку. И вот я сказал, что мрак должен продлиться еще некоторое время, потому что король, быть может, дал это обещание под влиянием первого порыва; поэтому мрак еще немного сгустится, и, если и после этого король не отступится от своего обещания, вот тогда мрак и рассеется. Конечно, и король, и присутствовавшие не очень приветствовали такое условие, но я стоял на своем, оставаясь непреклонным.

А между тем, пока я натягивал на себя неуклюжее одеяние шестого столетия, становилось все темнее и темнее, я дрожал от холода в своем новом облачении. А тьма делалась все гуще и гуще, народ приходил в отчаяние, подул холодный ночной ветер, и на небе замерцали звезды.

Наконец вот оно! Наступило полное затмение, и я был этим очень доволен. Однако все остальные пришли в сильное отчаяние, некоторые завыли от ужаса, и это было совершенно естественно. Тогда я сказал:

– Король своим молчанием доказал, что он не отступается от своих обещаний. – Затем я простер руку и простоял так несколько мгновений, потом произнес торжественным голосом: – Рассейтесь, чары, не причинив никому зла!

Не последовало никакого ответа в этом кромешном мраке и в этой могильной тишине. Но когда минуты две или три спустя заблистала на солнце серебристая каемочка, все присутствовавшие хлынули ко мне и стали осыпать меня благодарностями и благословениями. Кларенс, конечно, был в том числе далеко не последним.

Глава VII

Башня Мерлина

И вот я стал вторым лицом в королевстве; в моих руках была сосредоточена и политическая власть, и внутренняя; я и сам во многом изменился. Начнем с внешнего вида: одежда моя состояла из шелка и бархата, золотых и серебряных украшений; конечно, она была не совсем удобна и тяжела и первое время крайне меня стесняла, но привычка – великое дело, и я скоро примирился с этим неудобством. Мне дали хорошее и обширное помещение в королевском замке, лучшие комнаты, не считая королевских апартаментов. Но в этом помещении было душно от тяжелых шелковых драпировок; на каменном полу вместо ковров были разостланы циновки из тростника. Что же касается так называемого комфорта или даже удобств, то этого и вовсе не было. Я имею в виду мелкие удобства, которые в общем-то и делают жизнь приятной. В этих комнатах стояло множество огромных дубовых стульев, очень тяжелых, с резьбой грубой работы, на этом вся меблировка и оканчивалась. Здесь не было, наконец, таких необходимых вещей, как мыло, спички, зеркала; правда, кроме одного, металлического зеркала, но смотреться в него было все равно что в ведро с водой. Затем полное отсутствие картин, гравюр, литографий; даже ни одной цветной рекламы страховой компании на стене.

Я так привык к цветным рекламам, что проникся интересом к искусству, причем до некоторого времени я и сам этого не осознавал. Когда здесь я увидел пустые стены в этом чванливом помещении, я почувствовал такую тоску по родине, по нашему скромному домику в Хартфорде, где в каждой комнате стены украшает цветное объявление о страховании или цветной девиз: «Благословен дом этот!»; а в гостиной у нас девять цветных объявлений. А здесь, даже в моем министерском зале, не было ни одной картинки, кроме чего-то напоминающего то ли вышитое, то ли вытканное одеяло, местами заштопанное, на котором изображались какие-то предметы непонятной формы, неправильно раскрашенные; величина этих изображений была такая внушительная, что и сам Рафаэль после работы над «знаменитыми Хэмптонкортскими картонами» не мог бы нарисовать их крупнее. Рафаэль – великий живописец. У нас было несколько его картинок; на одной изображена «чудесная ловля рыбы», где он просто совершил чудо: трое мужчин сидели в таком челноке, который опрокинула бы и одна собака. Я с удовольствием знакомился с произведениями Рафаэля, мне нравится их естественность и свежесть.

Не было во всем замке ни звонков, ни телефона, чтобы я мог позвать кого-либо из своих слуг, которые в огромном количестве дежурили у меня в прихожей. А я всякий раз должен был идти сам и звать того, кто мне был нужен. Здесь не было ни газа, ни свечей в подсвечниках; бронзовый тигель, наполненный до половины маслом, в котором плавала тлеющая ветошка, – это и было то, что здесь называлось освещением. Несколько таких тигелей висело по стенам и рассеивало темноту, смягчая ее настолько, что можно было различать предметы. Если случалось когда-нибудь выходить из дому вечером, то вас сопровождали слуги, освещая путь факелами. Здесь не было ни книг, ни перьев, ни чернил, не было стекол в отверстиях, которые у них почему-то назывались окнами. Конечно, стекло – вещь крайне незначительная, но когда его нет, то чувствуется большое неудобство. Но что самое худшее было для меня, так это то, что здесь не было ни чая, ни сахара, ни табака. Я считал себя вторым Робинзоном Крузо, заброшенным на необитаемый остров, лишенным всякого общества, вместо которого меня окружало довольно много домашних животных; для того чтобы сделать свою жизнь хоть как-то сносной, мне приходилось поступать так же, как и Робинзону: изобретать, придумывать, создавать, переделывать вещи, работать и головой, и руками.

Сначала меня смущало то внимание и любопытство, которое все проявляли ко мне. Создавалось впечатление, будто весь народ горел страстным желанием хоть только взглянуть на меня. Солнечное затмение навело панический страх на всю Британию; все церкви и монастыри заполняли невежественные перепуганные молящиеся люди; они полагали, что наступил конец света. Затем распространился слух, что виновником этого ужасного события стал один чужеземец, могущественнейший маг, живущий при дворе короля Артура; он потушил солнце, как задувают свечку, именно в то время, когда этого мага хотели сжечь, но упросили рассеять чары, и его помиловали, он выполнил просьбу и стал почетным человеком в государстве, ведь он своим могуществом спас земной шар от разрушения, а его обитателей – от голодной смерти. Поскольку все поверили этим сказкам и никто не осмеливался в них сомневаться, то во всей Британии не нашлось ни одного человека, который не прошел бы пятидесяти миль пешком, лишь бы только взглянуть на меня. Обо мне одном только и говорили; все остальные интересы отодвинулись на задний план; даже на короля не обращали такого внимания, как на меня, и стали относиться к нему равнодушно. Уже сутки спустя ко мне стали стекаться делегации со всех сторон, и продолжалось это в течение двух недель. Вся местность вокруг была заполнена людьми. Мне приходилось по двенадцать раз в день выходить из дому, показываться почтительной толпе. Иногда это смущало и затрудняло меня, но все же скажу откровенно, что мне было и приятно пользоваться такими почестями и вниманием, чувствовать себя таким знаменитым. Мерлин зеленел от зависти и досады, но и это также доставляло мне большое удовольствие. Однако что мне казалось очень странным, так это то, что никто не просил у меня автографа. Я сказал об этом Кларенсу. Так, представьте, мне пришлось объяснять ему, что это значит! Когда я объяснил ему это, то он сказал мне, что в Британии никто не умеет ни читать, ни писать, за исключением нескольких священнослужителей. Вот какова была эта страна! Подумайте только об этом!

Но вот еще одно обстоятельство крайне смущало меня. Толпы стали требовать от меня нового чуда. Это, конечно, было естественно. Все эти люди, вернувшись после далекого путешествия обратно в свои дома, могли похвастаться своим соседям, что собственными глазами видели человека, повелевающего солнцем на небе, и это, конечно, возвышало их в глазах окружающих; но им очень хотелось рассказать еще соседям, что они к тому же видели, как этот человек совершает чудеса. Вот почему народ шел пешком из самых отдаленных мест. Да и ко мне поток посетителей значительно бы возрос. Я решительно недоумевал, что делать. Я знал, что предстояло лунное затмение, но до этого было слишком далеко – два года. Я бы многим пожертвовал, чтобы как-то приблизить это событие, чтобы оно послужило мне теперь, когда все только и ожидали очередного затмения. А оно, к сожалению, случится уже тогда, когда от него никому не будет никакой пользы. Вот если бы оно состоялось, например, через месяц, я бы здорово заработал на этом, а так даже думать о нем перестал.

Между тем Кларенс узнал, что Мерлин тайком возмущал народ, говоря, что я обманщик и не умею делать никаких чудес. Мне необходимо было что-то предпринимать и действовать как можно скорее. И я наметил план действий.

Обладая полной властью в королевстве, я заключил Мерлина в тюрьму – в ту самую каморку, где прежде сидел сам. Затем я оповестил народ через герольдов и глашатаев с трубами, что в течение ближайших двух недель я буду очень занят государственными делами, но по окончании этого срока я в свободное от занятий время совершу чудо: сожгу огнем, упавшим с неба, каменную башню Мерлина; а все, кто осмелится распространять обо мне дурные слухи, пусть поостерегутся. Я предупредил, что совершу чудо в последний раз; если же кто будет роптать и продолжать сплетничать, того я превращу в лошадей и они будут возить телеги. Таким образом было водворено спокойствие.

Я отчасти доверил свою тайну Кларенсу, и мы принялись с ним за работу. Я ему объяснил, что это такого рода чудо, которое требует некоторых приготовлений, но, если кто-то начнет болтать об этих приготовлениях, его постигнет внезапная смерть. Это предостережение, понятно, закрыло ему рот. Мы принялись тайком за работу, сделали несколько бушелей разрывного пороха, а оружейники под моим надзором соорудили громоотвод и провода. Эта старая каменная башня была очень массивна, крепка, хотя понемногу уже разрушалась, ей было около четырехсот лет, и она осталась еще от римлян. Она была по-своему красива, обвитая плющом от основания до вершины, точно чешуйчатой кольчугой. Построенная на возвышенности, на расстоянии полумили от дворца, она была хорошо видна из его окон.

Работая ночью, мы начиняли порохом башню, вытаскивая из стен камни и зарывая порох в дыры стен, толщина которых достигала пятнадцати футов. Порох закладывали в большом количестве за один раз сразу в нескольких местах. Такими зарядами можно было бы взорвать лондонский Тауэр. Когда наступила тринадцатая ночь, мы принялись за установку громоотвода: его нижний конец был опущен в один из зарядов, а остальные заряды соединили с ним проводами. Со дня моего объявления все избегали приближаться к башне и обходили ее, но все же утром четырнадцатого дня я счел нужным объявить через герольдов, чтобы все держались в стороне от башни, по крайней мере, на четверть мили. Затем я добавил, что совершу чудо в ближайшие сутки, о котором будет сообщено отдельно: если это будет днем, тогда на башнях замка вывесят флаги, если ночью – там же будут зажжены факелы.

Последнее время грозы случались часто, и я полагал, что моя затея удастся; но я не мог откладывать свое чудо в долгий ящик – разве что отсрочить на день или на два, отговариваясь государственными делами, – но дальнейшая отсрочка была невозможна.

Настало чудное солнечное утро – первый день за три недели, когда небо было совершенно безоблачно. Я никуда не выходил, дожидаясь непогоды. Кларенс время от времени забегал ко мне и рассказывал, что новые толпы народа в ожидании чуда стекаются со всех сторон, насколько это можно видеть с зубчатых стен замка. Наконец начало смеркаться, подул ветер, стал усиливаться и нагнал тучу, которая, темнея, все увеличивалась и увеличивалась. Наступала ночь; я приказал зажечь на башнях факелы, освободить Мерлина и привести его ко мне. Четверть часа спустя я поднялся на балкон и нашел там короля и весь двор – все смотрели на башню Мерлина. Между тем стало так темно, что вдали почти ничего нельзя было разглядеть; этот город, людские толпы, эти башни над нами, частью находящиеся в полном мраке, частью освещенные красным пламенем больших факелов, представляли великолепную, живописную картину. Мерлин явился в дурном расположении духа, и я ему сказал:

– Ты хотел сжечь меня живьем в то время, как я не причинил тебе ни малейшего зла, а потом ты хотел нанести оскорбление моей профессиональной репутации. Теперь же я низведу с неба огонь на твою башню и разрушу ее. Но ради справедливости я предлагаю: если ты можешь уничтожить мои чары и отвести от башни огонь, то я предоставляю тебе полную свободу, возьмись за свой жезл, теперь твоя очередь продемонстрировать свое могущество.

– Хорошо, прекрасный сэр, я рассею твои чары, не сомневайся в этом!

Он обвел жезлом воображаемый круг на каменных плитах крыши и сжег в нем щепотку порошка, отчего появилось густое облачко ароматического дыма; это всех обеспокоило, и все отшатнулись назад, испуганно крестясь. Затем он стал размахивать руками и производить разные движения очень медленно, точно в экстазе, потом вдруг руки его быстро завертелись наподобие крыльев ветряной мельницы. В это время разразилась гроза; подул сильный ветер, раздувавший пламя факелов, стал накрапывать дождь, в непроглядной тьме сверкнула молния. Мой громоотвод должен был скоро подействовать. Наступило время выступить на сцену мне. И я сказал Мерлину:

– У тебя было достаточно времени. Я дал тебе полную возможность колдовать и не вмешивался в твои действия. Всем стало ясно, что твоя магия очень слаба. Теперь начну я.

Я три раза взмахнул руками, и раздался страшный грохот, будто произошло извержение вулкана, и старая башня сначала точно подпрыгнула к небу и развалилась, затем появился настоящий огненный фонтан, превративший ночь в день и озаривший тысячи человеческих существ, попадавших на землю от ужаса. Потом рассказывали, что на этом месте известка и камни падали целую неделю. Таковы были слухи, возможно преувеличенные.

Это было настоящее чудо. Оно произвело на всех огромное впечатление. Паломничество тут же прекратилось. Когда стало светло, на грязи были видны многочисленные следы, которые все вели в сторону от этого места. Наверное, если бы я сообщил, что совершу новое чудо, мне никакими силами не удалось бы больше собрать любопытных. Мерлин же полностью утратил свой авторитет; король приказал задержать его жалованье и хотел было вовсе изгнать его из страны, но вмешался я, сказав, что он может быть полезен для разных мелочей, а если у него что-то не получится, я ему помогу. От его башни не осталось камня на камне; но я приказал построить новую башню для Мерлина, а ему посоветовал сдавать ее жильцам; но маг был слишком горд для этого. Что же касается признательности, то он никогда не сказал мне «спасибо». Правда, его судьба стала незавидна, и потому трудно ожидать благодарности и доброты от человека, которого отодвинули на задний план.

Глава VIII

Патрон

Добиться авторитета и власти очень трудно; но заставить других признавать твой авторитет и знать, что твоей властью довольны, еще труднее. Эпизод с башней укрепил еще больше мое могущество и сделал его неуязвимым. Не было никого в государстве, кому бы заблагорассудилось вмешиваться в мои дела. Все, кто завидовал и не доверял мне, сразу смирились.

Что же касается меня, то я быстро приспособился и к своему положению, и к обстоятельствам. Первое время, просыпаясь утром, думал про себя, улыбаясь, что за странный «сон» я видел; мне казалось, что вот-вот раздастся заводской гудок и я отправлюсь на службу; но мало-помалу я окончательно свыкся с тем, что живу в шестом столетии при дворе короля Артура, а не в больнице для сумасшедших. Я чувствовал себя совсем как дома в этом столетии и уже не променял бы его на двадцатое. Ведь какие возможности открываются перед умным, деятельным человеком для продвижения и роста! Мне предоставлялось теперь широкое поле деятельности, и у меня не было ни соперников, ни конкурентов; не нашлось ни одного человека, который в сравнении со мной не был бы младенцем по знаниям и способностям. А что бы я делал в двадцатом столетии? В лучшем случае возглавлял бы какую-нибудь фабрику, вот и все; а на любой улице без труда можно было бы отыскать более достойных людей, чем я.

Но что за скачок я сделал! Я никак не мог забыть о своем успехе и постоянно думал об этом. Никому еще не удавалось достигнуть того, чего достиг я; разве история Иосифа[2 - Имеется в виду эпизод из Библии, когда Иосиф своим предсказанием о возможном неурожае спас страну от бедствий; за это фараон сделал его первым министром.] несколько напоминает мою; но заметьте, только напоминает, но не может с ней сравниться. Замечательные финансовые способности Иосифа были оценены только фараоном, тогда как общественное мнение долго не могло примириться с его возвышением; а я между тем завоевал себе всеобщее расположение тем, что пощадил солнце, этим и завоевал популярность и всеобщую любовь.

Я даже не был лишь тенью короля, а был сущностью; сам король представлял собой тень. Поистине, моя власть равнялась власти короля. Я фактически оказался на пороге второго великого периода мировой истории и мог наблюдать, как развивается эта история; я видел бесчисленных авантюристов, таких же, как я: де Монфоров, Гэвстонов, Мортимеров, Вильерсов; видел могущественных завоевателей, французских фаворитов и любовниц Карла Второго, правящих страной. Но я был единственным, и мне приятно было сознавать, что тринадцать с лишним столетий этого никто не мог опровергнуть.