Текст книги

Стивен Кинг
Бессонница


Первая его попытка была просто смешной. Он проснулся в свое обычное время (обычным оно стало недавно), а именно в три сорок пять, с больной спиной и затекшей шеей, и честно попытался понять, как он оказался в кресле-качалке возле окна, почему включен телевизор, и он не показывает ничего, кроме «снега» и таблиц.

И только после того, как он посидел еще пять минут, откинув голову и закрыв глаза, он понял, что произошло. Он хотел посидеть в кресле до трех, а может, и до четырех утра. А потом он собирался пойти в кровать с надеждой, что он будет спать как убитый. Таков был план. Вместо этого «Величайший маньяк, страдающий от бессонницы» отрубился во время выступления Джея Лоно – как ребенок, который пытается не спать всю ночь, просто чтобы узнать, каково это. А потом, разумеется, он проснулся в этом проклятом кресле. Проблема осталась, как сказал бы Джо Фрайдей, сменилась лишь дислокация.

Ральф все равно дополз до кровати, еще на что-то надеясь, но спать он уже не смог. И через час он поднялся и снова уселся в кресло, на этот раз – с подушкой, которую он подложил под голову, грустно улыбаясь.

4

А вот во второй попытке, которую Ральф предпринял на следующий день, уже не было ничего смешного. Он начал поклевывать носом в свое обычное время – двадцать минут двенадцатого, как раз, когда Пит Черни рассказывал о прогнозе погоды на завтра. Но в этот раз Ральф мужественно поборол сон и боролся с ним все ток-шоу Вупи (правда, он почти задремал во время беседы Вупи с Розанной Арнольд, сегодняшним гостем студии) и весь ночной фильм, который шел после. Это был старый фильм с Эдди Мерфи, в котором он, совершенно один и совсем безоружный, выиграл войну в Тихоокеанском регионе. Ральфу иногда казалось, что между всеми программными директорами всех каналов был страшный заговор, и рано утром они показывали только фильмы с Эдди Мерфи или Джеймсом Бролином.

После того как взорвался последний японский домик, второй канал отключился. Ральф пощелкал пультом, пытаясь найти еще какой-нибудь фильм, и не нашел ничего, кроме «снега». Если бы у него было кабельное, он мог бы смотреть кино хоть всю ночь напролет, как Билл, сосед снизу, или Луиза. Он собирался поставить декодер в этом году, но потом умерла Каролина – и ему стало уже не до кабельного телевидения.

Он нашел старый номер иллюстрированного спортивного журнала и принялся очень внимательно читать статью про женский теннис, которую пропустил, когда в первый раз пролистывал журнал. Он читал, поглядывая на часы чуть ли не каждую минуту, до трех утра, когда глаза начали закрываться сами собой. Он был почти уверен, что на этот раз у него все получится. Веки были такими тяжелыми, как будто их залили бетоном, и хотя он читал статью очень внимательно, слово за словом, он так и не уловил, что пытался сказать автор. Целые предложения проскальзывали сквозь сознание, как космические лучи – не задерживаясь и ни за что не цепляясь.

Сегодня я буду спать – мне действительно кажется, что я буду нормально спать. Впервые за много месяцев солнце взойдет без моей непосредственной помощи, и это не просто хорошо, друзья и соратники, это замечательно.

Но после трех эта приятная сонливость начала улетучиваться. Она не исчезла разом, а потихонечку утекла, как песок сквозь пальцы или как вода, сочащаяся из крана капля за каплей. Когда Ральф понял, что происходит, он почувствовал не раздражение и не панику, а скорее ужасную усталость. Это чувство Ральф охарактеризовал как полную противоположность надежде, и к тому времени, как он добрался до кровати, на него навалилась такая депрессия, каких с ним не случалось уже очень давно. Она буквально душила его, не давая вздохнуть.

– Господи, ну пожалуйста, хоть сорок минут, – пробормотал он, выключая свет, но у него было стойкое подозрение, что эта молитва останется без ответа.

Так и случилось. Хотя он не спал почти сутки, а на часах было уже без четверти четыре, спать не хотелось совершенно. Никогда в жизни он не чувствовал себя таким измотанным и усталым, но устать и хотеть спать – это совсем не одно и то же, как он понял в эту ночь. Сон, этот невидимый спутник и друг, самая лучшая и заботливая из нянек человечества с самых древних времен, снова покинул его.

К четырем утра Ральф возненавидел свою кровать, как это бывало всегда, когда он понимал, что сегодня заснуть уже не удастся. Он встал на пол босыми ногами, запустил руку под расстегнутую пижамную куртку и почесал волосатую грудь – когда-то черную и курчавую, а теперь почти всю седую. Он надел тапочки и поплелся в комнату, где рухнул в кресло-качалку и уставился в окно на Харрис-авеню. Улица выглядела как сцена, на которой сейчас был только один актер, да и то не человек, а бродячая собака, которая шла по улице по направлению к парку Строуфорд и холму. Она часто задирала лапу, видимо, считая своим долгом удобрить каждое дерево на Харрис-авеню.

– Привет, Розали, – пробормотал Ральф и протер кулаками глаза.

Был четверг, а по четвергам на Харрис-авеню собирали мусор, так что Ральф вовсе не удивился, увидев Розали, которая шаталась по их кварталу и его окрестностям уже год или даже больше. Она медленно шла по улице, исследуя мусорные баки и пакеты с разборчивостью завсегдатая дорогого супермаркета.

Вот Розали – которая в то утро хромала как-то особенно сильно и выглядела такой же усталой, каким себя чувствовал Ральф – нашла что-то похожее на хорошую кость и, схватив ее в зубы, побежала дальше. Ральф проводил ее взглядом, а потом устроился поудобнее в кресле и, сложив руки на коленях, стал смотреть на тихую улицу. Желтые фонари усиливали ощущение, что это всего лишь сцена: вечерний спектакль давно закончился, актеры разошлись по домам, а свет фонарей был каким-то мистическим, отчего вся улица напоминала некую сюрреалистическую галлюцинацию.

Ральф Робертс сидел в своем кресле-качалке, где он провел уже много таких часов рано утром, и ждал, пока солнечный свет и движение не оживят этот безжизненный мир перед ним. И вот первый актер – почтальон Пит – въехал на сцену на своем велосипеде. Он ехал по улице, на ходу доставая газеты из заплечной сумки и кидая их на крыльцо домов, причем попадал далеко не всегда.

Ральф немного понаблюдал за ним, потом вздохнул и встал заварить себе чай.

– Что-то я не припомню, чтобы у меня в гороскопе было такое дерьмо, – сказал он без всякого выражения, потом включил газ и налил в чайник воды.

5

Долгое-долгое утро того четверга и еще более долгий день преподали Ральфу один важный урок: не стоит жаловаться, что теперь ты спишь только три-четыре часа, лишь потому, что всю жизнь ты прожил с дурацким убеждением, что человеку этих часов полагается шесть или семь. К тому же, если ничего не изменится, ему надо свыкнуться с мыслью, что теперь так будет почти всегда. Впрочем, какое «почти»?! Если ничего не изменится, то так будет всегда. Он попробовал лечь в постель в десять утра, а потом – в час дня, надеясь на короткий отдых. Он был согласен просто подремать. Хотя бы полчасика, это было бы уже хорошо… но у него не получилось даже задремать. Он с ног валился от усталости, но спать не хотел совершенно.

Около трех часов он решил сделать себе суп из пакетика. Налил в чайник воды, поставил его кипятиться и открыл шкаф, где хранились приправы, специи и разные пакетики и стаканчики с полуфабрикатами, которые ели, судя по всему, лишь космонавты и старики – порошки, которые просто разводишь в горячей воде.

Он раздвинул баночки и бутылочки и потом долго смотрел в шкафчик, как будто ожидая, что пакетики с супом сами появятся на свободном пространстве, которое он сейчас освободил, – бах и все. Когда этого не случилось, он повторил весь процесс, только в обратном порядке. На этот раз расставил все по местам, а потом снова уставился в шкаф с искренним недоумением, которое потихоньку становилось (к счастью, Ральф об этом не знал) его основным выражением.

Когда чайник вскипел, он переставил его на одну из негорящих конфорок и опять пошел к шкафу. До него начало доходить – очень и очень медленно, – что он скорее всего съел последний пакетик супа еще вчера или даже позавчера, хотя он совершенно об этом не помнил.

– Это такой сюрприз? – спросил он у коробочек и бутылок в открытом шкафу – Я так устал, что даже не помню, как меня-то зовут.

Ну почему же, прекрасно помню, подумал он. Бонд. Джеймс Бонд. Будем знакомы.

Шутка была не из лучших, но он почувствовал, как у него на губах мелькнула улыбка – легкая, словно перышко. Он пошел в ванную, причесался и спустился вниз. В голову лезли уже совершенно дурацкие мысли: вот Эдди Мерфи, он проникает на вражескую территорию в поисках провианта. Главная цель – коробка порошковых супов с курицей и рисом. Если захватить этот объект окажется невозможным, тогда второстепенная цель: лапша с говядиной. Я знаю, что это очень рискованное задание, но…

– …но я сделаю все возможное, – закончил он вслух, выходя на крыльцо.

Мимо как раз проходила старая миссис Перрин. Она как-то странно взглянула на Ральфа, но ничего не сказала. Он подождал, пока она отойдет подальше; сегодня ему не хотелось ни с кем разговаривать, и уж меньше всего – с миссис Перрин, которая в свои восемьдесят два была еще очень даже бодра и даже умудрялась работать в Пэррис-Айленд, в центре приема новобранцев морской пехоты. Он сделал вид, что изучает какое-то вьющееся растение, и изучал его до тех пор, пока она не отошла на достаточно безопасное расстояние, а потом перешел на ту сторону улицы и направился к «Красному яблоку». И именно там начались самые главные неприятности того длинного дня.

6

Ральф зашел в продуктовый отдел, размышляя о своем крайне неудачном эксперименте и уже склоняясь к мысли, что все научные книжные рекомендации – это всего лишь печатные варианты столь же бесполезных дружеских советов. Судя по всему, так оно и было. Не очень приятная мысль, но его измученное бессонницей сознание (или какая-то другая сила, прячущаяся за сознанием, сила, которая, собственно, и отвечала за эту медленную пытку лишением сна) прислало ему что-то вроде письма, содержание которого было еще более неприятным. У тебя есть окошко в сон, Ральф. Оно, конечно, не такое большое, как раньше, и похоже, что с каждой неделей оно становится все меньше и меньше, но ты должен быть благодарен судьбе за то, что у тебя есть хоть что-то, потому что маленькое окно – это все-таки лучше, чем вообще ничего. Теперь ты это понимаешь, правда?

– Да, – буркнул Ральф себе под нос и прошел в центр зала, туда, где стояли яркие красные коробки с растворимыми супами. – Я прекрасно все понимаю.

Сью, девушка, которая работала в магазине после обеда, весело рассмеялась.

– Ральф, у тебя, кажется, завелись деньги в банке, – сказала она.

– Что-что? – Ральф даже не обернулся. Он изучал красные коробки. Так… лук… горох… говядина с лапшой… где, черт побери, курица с рисом?

– Моя мама всегда говорила, что у людей, которые сами с собой разговаривают… О Господи!

Сначала Ральфу показалось, что она произнесла какую-то замысловатую фразу, слишком сложную для его измученного мозга, что-то типа того, что люди, которые разговаривают сами с собой, обретают Бога, а потом она закричала. Он как раз наклонился, чтобы изучить коробки на нижней полке, и от ее крика у него задрожали колени. Он быстро обернулся, задев полку локтем и уронив на пол десяток коробок с супами.

– Сью? Что случилось?

Сью не обратила на него внимания. Она смотрела на улицу, прижав руки к губам и широко распахнув глаза.

– Господи, посмотрите, кровь, – выдавила она.

Ральф повернулся, попутно сшибив на пол еще несколько коробок, и посмотрел на улицу сквозь грязную витрину. То, что он там увидел, настолько его потрясло, что ему потребовалось несколько секунд – может быть, целых пять, – чтобы понять, что окровавленная, избитая женщина, идущая к магазину, была не кто иная, как Элен Дипно. Ральф всегда думал, что Элен – самая красивая женщина в их квартале, если вообще не в районе, но сегодня в ней не было ничего красивого. Один глаз заплыл, на левой скуле – яркий кровоподтек, на месте которого скоро появится огромный желтый синяк, распухшие губы и щеки залиты кровью, кровь течет из разбитого носа. Элен прошла сквозь маленькую стоянку ко входу в магазин. Ее здоровый глаз, казалось, вообще ничего не видел – смотрел, но не видел.

– Господи Иисусе, она же сейчас уронит ребенка! – закричала Сью, и хотя она стояла шагов на десять ближе к двери, чем Ральф, она не двинулась с места. Она просто стояла, прижав к губам кулаки и широко раскрыв глаза.

Ральф больше не чувствовал себя усталым. Он побежал по проходу, распахнул дверь, выскочил на улицу и очень вовремя схватил Элен за плечи: как раз в тот момент, когда она уже начала заваливаться на холодильник – к счастью, не тем боком, где была Натали, – и развернул ее в другом направлении.

– Элен, – закричал он. – Господи, Элен, что случилось?

– А? – переспросила она каким-то безжизненным голосом, совсем не похожим на голос той милой женщины, которая иногда ходила с ним в кино и обожала Мела Гибсона. Ее здоровый глаз посмотрел на него все с тем же тупым безразличием. Судя по всему, она сейчас не понимала, кто она такая, где находится и что с ней происходит. – А? Ралф? Что?

Ребенок соскользнул вниз. Ральф отпустил Элен и успел схватить Натали за свитер. Нат закричала, замахала руками и уставилась на Ральфа своими большими синими глазами. Он перехватил Натали поудобнее и отпустил ее свитер. Пару секунд она балансировала у него на руке, как гимнаст на бревне, и Ральф почувствовал ее подгузник – кажется, хлюпающий и мокрый, – который был надет под комбинезончиком. Потом он обнял малышку и прижал к груди. Сердце бешено колотилось, и хотя Натали уже была в безопасности, ему все еще виделось, как она соскальзывает и падает, ударяясь головой об асфальт с тошнотворным трескучим звуком.

– А? Ралф? – тупо повторила Элен. Она увидела Натали на руках у Ральфа, и на мгновение ее безразличный взгляд стал осмысленным. Она протянула руки к ребенку, и Натали повторила ее жест своими маленькими ручонками. Потом Элен пошатнулась, ударилась об угол и отступила на шаг. Одна нога зацепилась за другую (Ральф заметил пятна крови на ее маленьких белых тапочках; было так странно осознавать, что мир опять обрел краски и все вновь стало ярким, по крайней мере сейчас), и она бы упала, если бы Сью наконец не вышла из ступора и не распахнула бы дверь, чтобы выйти наружу. И вместо того чтобы упасть, Элен привалилась к открытой двери и сползла по косяку, как пьяница по забору.

– Ралф? – Да, в ее глазах больше не было безразличия, но Ральф увидел там не интерес, а недоверие. Она глубоко вздохнула и попыталась выговорить что-нибудь более или менее внятное распухшими, разбитыми губами. – Тай. Тай мне мою маленькую. Тай мне На-та-ли.

– Не сейчас, Элен, – сказал Ральф. – Ты и на ногах-то стоять не можешь.

Сью все еще стояла по другую сторону двери, придерживая ее так, чтобы Элен не упала. Ее лицо было мертвенно-бледным, а в глазах стояли слезы.

– Иди сюда, – сказал Ральф. – Помоги ей подняться.