Наталья Владимировна Резанова
Шестое действие

Шестое действие
Наталья Владимировна Резанова

Империя Эрд-и-Карниона
Древняя магия умерла, и в империи Эрд-и-Карниона настали новые времена. Однако когда в деле, связанном со старинными реликвиями, необъяснимым образом столкнутся несовместимые силы, весь существующий порядок вещей покажется лишь мороком и вновь откроются врата в чужие миры…

Анонимный заказчик нанимает сыщика Мерсера, чтобы найти и уничтожить ограбившую его женщину. Авантюристка Анкрен, работающая по найму, обнаруживает, что очередной клиент пытается ее убить. Довольно скоро Анкрен и Мерсер вычисляют друг друга и понимают, что после выполнения задания будет убит и уцелевший. Они объединяются, чтобы отомстить. Но для этого нужно узнать, кто он – таинственный заказчик, жаждущий их смерти? Постепенно они понимают, что впутались в сложную интригу, корни которой уходят к истокам гражданской войны, сотрясавшей Эрд более тридцати лет назад. Но главные тайны скрываются в прошлом самих героев…

Наталья Резанова

Шестое действие

Два всадника скачут, их тени парят.

Над сонной дорогой все звезды горят.

Копыта стучат по заснувшей земле.

Мужчина и женщина едут во мгле.

    Иосиф Бродский

Часть первая

Не связанные верностью

1. Она. Бегство Золушки

Карета подъехала на удивление тихо для такого тяжелого рыдвана, так что стражник заметил ее, лишь когда лошади стали. Впрочем, почему «рыдван»? Вполне пристойная карета, только очень большая, подумал стражник. А тихо подъехала из-за этих новомодных рессор…

Это была последняя застава за городскими воротами Аллевы, по кинкарской дороге. Дальше за поворотом начинался лес. Вечерело, и, хотя до темноты еще оставалось часа два, небо было настолько серым и промозглым, что казалось, уже наступили сумерки и сейчас не лето, а середина осени. Такая погода не редкость для Эрда, но радостней от этого не становится. Поэтому стражники, подчиненные магистрату Аллевы, боролись с сыростью и тоской проверенным веками способом. Они резались в кости в караульной будке, прикладываясь попеременно к баклаге, а нести дозор выпадало проигравшему.

Бедолага, продувший жалованье за неделю вперед, ежился от холода у обочины песчаной дороги. Аллева – город небольшой, тихий, и о том, чтобы замостить дорогу, в ратуше даже не задумывались.

Неумолимая сырость пробивала кожаный дублет и шерстяную фуфайку, заставляла ежиться и хлюпать носом. А тут еще того гляди дождь пойдет. Лето, лето, а вовек не отогреешься. И о том, чтоб после стражи в трактир завалиться, мечтать не моги: денег нет…

Городские стены Аллевы, скрывающие нехитрые провинциальные соблазны, тонули в сизой дымке по левую сторону от заставы. По правую, заглатывая дорогу, чернел лес. Именно в ту сторону временами боязливо поглядывал стражник. Не то чтоб для этого были какие-то поводы… Но кровавые легенды прошлого века, в которых крупица правды растворялась в неисчислимых нелепых домыслах, и еще более кровавые воспоминания о десятилетии смуты, где в сочетании со словом «лес» слова «ведьмы» и «оборотни» сменились на «засеки» и «засады», – все это заставляло местных жителей с подозрением относиться к дубравам и ельникам. Отчасти поэтому, а не только по торговой и хозяйственной надобности вокруг Аллевы вырубили лес, еще тридцать лет назад подступавший к самому городу. Теперь можно было не опасаться, что обнаглевшая разбойничья шайка или наплевавший на воинскую дисциплину вольный отряд подберутся к Аллеве незаметно. Да и уже уничтожили, пожалуй, в Эрде все такие разбойничьи шайки, что способны были захватить город, и, уж конечно, вольные отряды. Но все равно, каждый здесь шкурой чувствовал необъяснимую угрозу, исходящую от леса.

Однако карета ехала не оттуда. Она ехала из города. Чинно, неторопливо. И, как положено, остановилась у сторожевого поста.

Карета была явно не из почтовых, но герба на дверце стражник не заметил. Наемная, наверное. Неудивительно – в Аллеве мало кто держал собственный выезд. Она была запряжена четверкой темно-гнедых лошадей, высоких, крепких, выносливых. Кучер, опустивший поводья, был облачен в темно-зеленый кафтан. Воротник он поднял, а шляпу надвинул на самый нос. И продрогший стражник, в общем, его понимал. На запятках кареты громоздился вооруженный гайдук. Оба, кучер и гайдук, молчали, не требуя скорее пропустить карету, и это почему-то разозлило стражника.

– Подорожную!

Он собирался рявкнуть, но в сыром воздухе голос расползся сипением. Его, однако, услышали. Оконце в двери кареты распахнулось, и стражник, чертыхаясь, заглянул внутрь. И остолбенел.

В карете сидела знатная дама. Стражнику нечасто приходилось видеть знатных дам. По правде сказать, никогда. Но сомневаться в том, что это именно дама, а не нарядившаяся в лучшее платье жена купца или чиновника, не приходилось. У купчихи просто не могло быть такого платья, хотя стражник не сумел бы описать – почему. Но все это великолепие из переливчатого шелка и атласа, сияние которого приглушал бархатный плащ, подобали знатной даме, и только ей. И золотые локоны, небрежно упавшие на плечи, ничем не напоминали ухищрения куафера, словно улеглись так сами по себе. В руках у дамы был букет из невиданных в Аллеве цветов – не роз, не лилий, даже не тюльпанов, по которым нынче с ума сходила половина империи, – с круглыми головками из длинных, густых, лохматых лепестков. Букет она отложила и протянула стражнику свернутый лист с гербовой печатью.

– Вот, милейший.

Стражник был не шибко грамотен, и мелкие буквочки, начертанные на бумаге, никак не складывались в слова. Он еще подумал: надо бы остальных позвать, хватит им прохлаждаться… тьфу, то есть греться. Но прежде, чем он успел открыть рот, в ладонь стражника из шитого золотом кошелька скользнул металлический кружок.

– За труды, милейший, – небрежно произнесла дама.

Еще не видя, стражник понял, что монета – высокого достоинства. Такая дама не носит с собой мелочь. Но когда увидел полновесный золотой нобль с профилем его императорского величества Карла-Сигберта, он мгновенно вернул подорожную владелице и махнул рукой.

– Проезжайте, сударыня! Все в порядке!

Воспоминание о проигранном жалованье развеялось, как легкое облачко. Теперь все мысли стражника были лишь о том, как укрыть золотой от остальных караульных. Ведь это была и их смена, и они могли потребовать свою долю.

На карету, отъезжавшую столь же неторопливо, как и прибыла, стражник не смотрел. И, разумеется, не задавался вопросом, почему особа, занимающая высокое положение в свете, путешествует в сопровождении только двоих слуг и даже без горничной по дороге, пользующейся дурной славой. И с чего она двинулась в путь на ночь глядя – ведь до темноты она не доберется не то что до ближайшего города, до приличного постоялого двора?

Тем временем карета достигла леса и скрылась за поворотом. Как не было. Растворились в набрякших сыростью сумерках и четверка гнедых, и кучер, и гайдук. Лишь очень зоркий глаз различил бы сжавшуюся в ком человеческую фигуру.

Женщина обхватила колени руками и поджала босые ноги. Ее светлые волосы потемнели от пота, а загорелое лицо, напротив, залила бледность. Ибо чтобы навести такой сложный морок, да еще держать его продолжительное время, требуется большое напряжение сил.

Она вымоталась. Это поспешное бегство, сутки без сна… а теперь еще тащиться до ближайшей деревни, раздобыть жратву, обувку и, желательно, ночлег – слишком уж мерзостно ночевать нынче в лесу. Потому что монета, брошенная тому дураку у заставы, была настоящей, равно как и розданные у выезда из города. Иначе деньги исчезли бы сразу, как только она скрылась из глаз, и стражи порядка, вместо того чтобы помалкивать о проехавшей даме, начали бы орать о злой колдунье и дьявольском наваждении. А та монета была вдобавок и последней.

Да, умение наводить морок – дело хорошее, но сам по себе морок не наполнит пустое брюхо, не согреет в холода. Заменить башмаки в слякоть он тоже не способен.

Эту свою способность (еще ее слушались животные – но таково свойство почти всех наделенных Даром) она, после первых недолгих переживаний, не считала ни благословением, ни проклятием. Для нее это был способ заработать на жизнь и возможность путешествовать в сравнительной безопасности (только не на корабле – чему есть множество причин).

Ее авантюрная жизнь уже много лет катилась гладко – отчасти из-за выработавшейся привычки никому не доверять, отчасти из-за того, что люди, с которыми она общалась, следовали правилам, ими же установленным.

До вчерашней ночи, когда последний клиент подослал к ней убийц.

Услышав осторожные шаги на гостиничной лестнице и слабый стон половиц в коридоре, она сразу поняла, что это не агенты императорской полиции и, конечно, не городская стража Аллевы. Те явились бы днем. И не церковники – эти могли прийти за ней и ночью, но предпочли бы действовать открыто, им нужно явить благой пример… Нет, тем, кто стоял за дверью ее номера, важно было одно – чтоб она не успела на них посмотреть. Теперь она догадывалась, что в вино, которое принесли ей с вечера, подмешали сонное зелье и к приходу гостей ей полагалось впасть в бесчувствие. Однако по своей подозрительности она старалась не есть и не пить там, где ночевала. И кувшин на столе остался нетронутым.

Прежде чем засунутый между дверью и стеной клинок поддел задвижку, она в чем была, подхватив пояс с пристегнутыми кинжалом и кошельком, вылезла в окно. Хорошо, что из-за проклятых холодов, навалившихся на Эрдскую провинцию посреди лета, она улеглась в постель одетой. А вот башмаки, увы, пришлось оставить.

Затаившись на карнизе, она сумела разглядеть тех, кто, обнаружив ее отсутствие, выбежал на крыльцо, и похвалила себя за предусмотрительность. Их было не меньше десятка. Наемники, и наверняка не местные. Из Эрденона, может даже из Тримейна. Они не растерялись и действовали довольно слаженно. Двое вернулись в гостиницу, один полез на крышу (но ее на карнизе не увидел, вернее, увидел не ее, а кошку, подбиравшуюся к голубю); остальные рассыпались по окрестным улицам.

И сегодня – те двое еще ждали в засаде, предполагая, что она может вернуться в гостиницу за вещами (напрасно: жизнь она ценила больше, чем барахло). Другие искали ее по улицам и притаились у ворот, пытаясь определить, чей облик она сумела принять. Да, ребятам явно рассказали о ее даре. Но они не знали всех ее возможностей, иначе не приглядывались бы исключительно к одиноким пешеходам…

Черт, а может, она погорячилась, поспешив вырваться из Аллевы? Учила ведь ее матушка в детстве уму-разуму: «Сперва думай, а потом уж делай». А она, как нарочно, действовала не размышляя, а потом сердилась и думала: что, собственно, я натворила?

Так что же на этот раз? И почему тот сукин сын попытался ее убить? Или сукина дочь – только сейчас до нее дошло, что она понятия не имеет, кем в действительности был клиент, – они всегда общались через посредника. А дело-то представлялось вполне чистым. Не безопасным – иначе к ней не стали бы и обращаться, – но, в сущности, безобидным и совершенно бескровным. И она в точности выполнила все условия договора. В этом она была уверена. Так где же промахнулась?

А может, наплевать на все? Скрыться не составит труда, а денег она в любой стране заработает. Уехать куда-нибудь подальше… от этой сырости и слякоти, гнетущего низкого неба, долгих морозных зим… Что бы там ни говорили, Эрд – не ее родина.

В задумчивости она нарисовала пальцем на мокром песке цветок, никогда не произраставший в империи Эрд-и-Карниона. Похожий не то на взлохмаченную голову, не то на распушившийся клубок шерсти.

Плюнуть на все и уехать, хотя ярость диктует иное. Однажды она поступила, повинуясь порыву, и это дорого обошлось и ей, и тем, кто был ей близок.

Ну уж нет! Нечего вспоминать прошлое. А если и вспоминать, то лишь для того, чтоб усвоить: никто не смеет обидеть ее и остаться в живых.

Она стерла рисунок на песке и подняла голову. Солнце давно провалилось за деревья, и багровые полосы заката размазались по набрякшему небу. Наступила ночь.

Велика ли важность, что ей неизвестен убийца? Это нетрудно узнать.