Алекс Вурхисс
Désenchantée: [Dés] obéissance


– Но у всего, кроме бытия Божия, есть начало и конец. Ваше сопротивление милое, но оно должно прекратиться. На кону вещи слишком важные. Мне необходимо, чтобы Вы понесли под сердцем мое дитя. Нет, не мне – это необходимо мне, Вам, вашим родителям, городу, стране, народу, миру! Вы наследная принцесса, а это не просто красивый титул. Я знал Царя, который мог утопить страну в крови, но отрекся от Престола, чтобы сохранить свою Державу и свой народ. Это был истинный Царь, и он для меня пример, когда я говорю о вождях. Один из примеров.

Ваш титул – это, прежде всего, обязательство перед Богом жертвовать собой ради своих подданных. У меня такой обязанности нет, но я приобрету ее, когда Вы станете матерью моего ребенка. Поскольку для меня все это – Отчизна, Государство, семья – не пустые слова, не устаревшие концепции, а нечто более важное, чем мои собственные желания.

Фредерика понимала, что лежит совершенно обнаженной ничком перед внешне цивилизованным, умным и образованным варваром – консерватором. Понимала, что не может бежать от него, его рука, лежащая между ее лопаток и прижимающая ее к кровати, исключала любую попытку к бегству. Понимала, что вот-вот он овладеет ею, и она готова к этому и физически, и, что самое страшное, психологически. Да! В этом ужасном положении Фредерика чувствовала совершенно разумное и совершенно запретное наслаждение от того, что ее берут именно так. Жертва изнасилования должна ощущать безысходность страх и унижение?

Почему же она не чувствует?

Он вошел в нее совсем не так, как она ожидала – не нахрапом, медленно и плавно, словно делал это бесчисленное количество раз именно с ней. На мгновение ей стало больно, но потом боль сменилась чем-то еще. Не наслаждением, до него еще было далеко – а каким-то чувством правильности происходящего. Словно случилось то, чего она давно ждала. Не плохое, наверно, даже наоборот… нет… точно наоборот – мысли начинали путаться по мере того, как Фридрих ускорял темп. Он по-прежнему прижимал ее к кровати, но не вдавливал, а лишь как бы удерживал от попыток вырваться. И Фредерика поняла, что двигается ему навстречу, когда он, почти выйдя, вновь устремлялся вглубь ее естества.

А потом… она этого не хотела. Да и не думала, что получится. Ее насилуют! Ее насилуют с целью оплодотворить – помимо ее воли! Она против, она же, черт возьми, прлотив этого! Но внутри уже что-то изменилось, словно какой-то бутон, готовый раскрыться, наконец, сбросил чешуйки листьев и явил миру…

Как ни банально, это было похоже на взрыв, на сильное опьянение, наверно – на наркотический кайф (наркотиков Фредерика не пробовала, но слышала о них и читала). У нее даже дыхание перехватило, внутри все пульсировало, мышцы сводило, но не судорогой, а если и судорогой, то сладкой. Она чувствовала, что ее наслаждение ускорило развязку Фридриха – не издав ни звука, он разрядился в нее, после чего, управ руку с ее спины, но не выходя, провел пальцами вдоль хребта. Кожа Фредерикы отозвалась на эту ласку вспышкой приятных ощущений.

– И сказал человек: вот, это кость от костей моих и плоть от плоти моей; она будет называться женою, ибо взята от мужа своего. Потому оставит человек отца своего и мать свою и прилепится к жене своей; и будут одна плоть. Вы чувствуете это, Фредерика?

Принцесса не ответила. Она почувствовала, что плачет, но не могла понять, от чего – не то от обиды, не то от удовольствия.

– Не плачьте, – сказал Фридрих. – Я ведь не собираюсь бросать Вас на произвол судьбы. Теперь Вы принадлежите мне, а это значит, что я обязан Вас защищать, беречь, заботиться о Вас. Тем более – если у нас сегодня все получится. Брак наш уже зафиксирован государством; вскоре нас и обвенчают.

Он вышел из нее, и Фредерика, к своему стыду, почувствовала сожаление.

– Не корите себя за то, что уступили силе, – посоветовал Фридрих. – Вы уступили не ей, а тому, что живет у Вас в душе. То, что либеральная мораль почти задушила. Вашему настоящему я. Поскольку настоящее я человека – это его способность любить. Либерализм убивает ее в первую очередь.

– Вы считаете, что либералы не любят? – Фредерика прижала колени к груди, но не стыдилась почему-то своей наготы. У нее вообще не было тех чувств, что полагалось испытывать после изнасилования – стыда, страха, подавленности… разве что злость. Да, она злилась на Фридриха. Но и только.

– А Вы считаете иначе? – овладел ей Фридрих не раздеваясь, потому в порядок привел себя довольно быстро. – Рубаху сменить придется, я ее всю закровавил. Но эту я сохраню – кровь на ней не только моя. Вы знаете статистику разводов в либеральном обществе? Ваша пропаганда говорит, что она выше, чем в консервативном лишь потому, что консервативное общество препятствует разводам. Но никто из либералов не сравнивал процент семей, счастливо доживших до самой старости вместе в их обществе и в консервативном – просто потому, что в либеральном мире таких единицы, если вообще есть. А в консервативном – на порядок больше, если не на несколько порядков.

Он наклонился над Фредерикой, почти касаясь губами ее уха, и сказал:

– Хорошо, что Вы уже не плачете. Знаете, я хочу дожить с Вами до старости. Хочу, чтобы Вы приходили на мою могилку потом. И, само собой, встретить Вас после этого в лучшем мире. Я никогда никому не позволю сделать Вам ничего плохого – клянусь Именем Божьим и доверием моего Наставника. Вы можете изводить себя своими либеральными предрассудками, а можете попробовать довериться мне. В первом случае Вы ничего не приобретете, во втором – ничего не потеряете. Выбор за Вами, но я в любом случае вернусь к Вам.

И нежно (Фредерика не стала себе врать, как не врала до того) поцеловал ее в мочку уха, одновременно проведя пальцами порезанной руки по щеке от уголка глаз до уголка губ.

– Не плачьте больше, – сказал он, накидывая пиджак – единственную часть костюма, сброшенную им. – Вам больше идет улыбка… ах, да.

Он достал из кармана красивый браслет в арабском стиле – широкий, усеянный камнями, – и одним движением защелкнул его на запястье принцессы.

– Это особая безделушка, – пояснил он. – В нем встроен ИИ шокового браслета, но он не станет бить Вас разрядами. Вместо этого он, если Вы подумаете о чем-то… неправильном, о самоубийстве, например, он вколет Вам дозу седатива и мягким воздействием на нервную систему погасит подобный глупый порыв. И да, я обманул Вас – никакого афродизиака я не использовал. Если не верите – можете проверить.

И он, положив на край кровати тюбик с аэрозолем, вышел. Фредерика какое-то время просто лежала, чувствуя, как по тело, словно волны теплого моря, перекатываются незнакомые, но приятные ощущения, а затем потянула к себе тюбик. Текст на нем был на русском, но в разделе «состав», действительно, значилась только Н

΅

* * *

В тот вечер Фредерика долго не могла заснуть – но вовсе не потому, что страдала. Нет, с ней происходило что-то иное, она была шокирована, сбита с толку, но сказать, что она была хотя бы подавлена тем, что произошло, было нельзя. Собственно, именно это ее и шокировало. Фредерика много знала об изнасилованиях, в том числе, бытовых – с восемнадцати лет она, кроме всего прочего, шефствовала над службой помощи жертвам этого преступления, и своими обязанностями не манкировала. Она сама общалась с несчастными девушками, женщинами, а порой – и юношами, и, сравнивая их истории со своей, понимала, что… что, наверно, она чего-то не понимает. Фридрих ею цинично воспользовался, он применил насилие, и физическое, и психологическое, но, при этом, был удивительно предупредителен и неправдоподобно заботлив. Как-то это плохо вязалось с образом жестокого насильника. Более того, его забота и предупредительность (с точки зрения феминизма) должны были унижать Фредерику, но она почему-то не чувствовала себя униженной.

Да что ж такое?! По всем канонам… а может, ну их, эти каноны? Могут ли они учитывать каждый конкретный случай? Может быть, во всем бывают исключения, и в этом тоже?

В процессе размышлений Фредерика выпила шампанского, закусила персиком, а потом решила обследовать свое фешенебельное узилище. За стенными панелями она нашла гардеробную со своими вещами (впрочем, среди них было много новых, ей не знакомых и, примерив их, Фредерика удивилась тому, что они пришлись ей в пору – чудо-принтеры Магды до Нидерландов еще не добрались, и с тем, что новую одежду можно сделать точно по лекалам уже готовой, Фредерика понятия не имела), а также небольшую, но уютную ванну. Кроме того, обнаружился шкаф, в котором были другие вещи Фредерики, в том числе голографический планшет и коммуникатор. Звонить принцессе было некому, а вот планшет пригодился – затащив его в ванну, Фредерика поставила запись оперы «Золото Рейна», пустила воду, затем организовала шикарную пену и забралась в нее. Но вовсе не для того, чтобы «стереть с себя печать насильника» – просто в Доме-в-лесу подогретая вода была в ограниченных объемах, и понежиться в ванне возможности не было.

Фредерика задремала под Вагнера, прямо в ванной. Проснулась часа в два ночи, кое-как выбралась из остывшей ванны, вытерлась и отправилась в постель, надев предварительно новую пижаму из чего-то, напоминающего шелк, но, возможно, синтетического. Разбудил ее шум в спальне – разбудил, но почему-то не испугал. Две девушки явно восточного происхождения, похожие на уроженок Пакистана или афганок, не очень успешно стараясь не шуметь, обсуждали, где лучше всего поставить манекен, одетый в роскошное белое подвенечное платье.

Фредерика приподнялась на локте и спросила, что они делают. Девушки попросили прощения за вторжение и сказали, что им было велено принести мефрау ее сегодняшнюю одежду и вообще «оказывать всякое содействие в дальнейшем» – тщательно высказала более высокая и, кажется, более отесанная мигрантка.

– Вот как, – Фредерика уселась в постели по-турецки, некстати вспомнив то, что здесь вчера происходило. – Как вас зовут, девочки?

Казалось, вопрос поставил обоих девушек в тупик. Затем высокая ответила, тщательно выговаривая слова:

– HE000015. А моя напарница – HE000102.

– А имя у вас есть? – удивилась Фредерика. Это что еще за номера… в любом смысле этого слова?

– Нет, мефрау, – грустно ответила сто вторая. – Нам велели забыть, что такое имя до тех пор, пока наш образ мысли не станет правильным.

– Черт знает, что, – заметила Фредерика. – Кто велел?

– Hoofd van het departement Heropvoeding, – ответила пятнадцатая. – Херр Зюдофф сказал, что если со стороны имплантатов не будет реакции в течении недели, возможно, нас определят в раух-хен-гест-терны.

– Что это еще такое? – удивилась Фредерика.

– Ну, они свободнее, чем унтергебены, – пояснила пятнадцатая. Сохраняют имя, могут иметь собственность.

– М-да, – Фредерика поняла, что ничего не понимает, а значит – надо с этим разобраться. – Вот что, девочки, я так поняла, Вы теперь в моем распоряжении? Узнайте, когда я могла бы позавтракать, и могут ли мне принести завтрак сюда.

– Хорошо, мефрау, – закивали девушки и направились к двери. Увидев, что двери перед девушками распахнулись, Фредерика чисто импульсивно бросилась к ним, но на полдороги почувствовала слабенький укол в запястье, а потом ноги у нее стали словно ватные, а по телу пробежала приятная, успокаивающая вибрация. Фредерика обессилено села на ковер у кровати. Двери, тем временем, закрылись.

– Die shit! – процедила сквозь зубы Фредерика. – Ну, Фридрих, я тебе это припомню!

Девушки вернулись с тележкой – столиком, на котором был сервирован континентальный завтрак, показавшийся Фредерике очень вкусным – она вообще вдруг поняла, что проголодалась. Почему-то ей захотелось бифштекс с кровью, хотя раньше склонности к таким блюдам у нее не отмечалось.

Когда принцесса закончила трапезу, девушки увезли столик, а потом вернулись с ухоженной женщиной средних лет. Женщина оказалась визажистом.

– У Вас сегодня важный день, – сказала она. – А времени у нас мало. Так что сделаем все по минимуму, хотя при Ваших внешних данных это просто преступление.

Тем не менее, два часа спустя Фредерика с удивлением смотрела на себя в зеркало, и понимала, что так хорошо она еще не выглядела никогда. Когда визажистка ушла, пятнадцатая и сто вторая помогли принцессе одеться, в том числе – надеть драгоценности. В ювелирных изделиях Фредерика разбиралась плохо, но, глядя на те рукотворные созвездия из тонкой золотой чеканки с множеством прекрасно ограненных драгоценных камней, она прекрасно понимала, что цена такого гарнитура вполне могла превышать годовой бюджет какой-нибудь африканской страны.

Казалось бы, принцесса крови – не совсем тот человек, которого можно удивить драгоценностями, но Оранский дом давно не мог похвастаться блеском бриллиантов – все королевские регалии считались собственностью государства, и королевская семья только пользовалась ими, да и то редко. Еще со времен королевы Беатрикс, если не Юлианы, хорошим тоном в этом семействе считалась скромность, и роскошь в эту концепцию вписывалась плохо, если не сказать – никак. Фредерика не испытывала вожделения к этим дорогим безделушкам, но лишь до тех пор, пока они не украсили ее чело, ее шею, уши и запястья. Глядя на себя в зеркало, принцесса старательно пыталась подавить в себе восхищение и даже восторг. Как, оказывается, украшения меняют женщину, как они подчеркивают, как благородно обрамляют естественную красоту!

За ней прибыли в четыре часа пополудни – целая делегация из военных в парадной форме и немногочисленных дам в красивых платьях. Появились пятнадцатая и сто вторая, также переодетые в вечерние платья, идеально на них сидевшие. Сама Фредерика, кстати, все еще удивлялась, как удобно сидит на ней одежда, которую она впервые сегодня примерила, а такой удобной обуви, как те туфли, что были сейчас на ней, она отродясь не носила.

Ее немного удивило отсутствие Фридриха; кортежем командовал величественный, можно сказать, монументальный мужчина в форме со страшным шрамом на красивом от природы лице. Шрам безжалостно уродовал эту красоту; он рассекал чудом уцелевший глаз, полностью залитый белым бельмом, так, что зрачок едва выделялся. На груди мужчины был ряд орденов – черных орлов, восстающих из пламени и черных тевтонских крестов с белой каймой; под орденами, до самого обреза полы теснились многочисленные планки.

– Райхсмаршал Швертмейстер, – представился мужчина. – Не пугайтесь, пожалуйста, моей внешности.

– Ну что Вы, – тактично ответила Фредерика. – Я вовсе не пугаюсь.

Маршал кивнул и передал Фредерику в руки дам, в сопровождении которых она прошла к машине. Кортеж состоял из десятка лимузинов, среди которых выделялась громадина русской машины премьер-класса, так же называвшейся «Кортеж». В ней-то Фредерика и поехала, в компании маршала и фрейлин, у которых вместо имен были номера. Родителям выделили более скромный «Роллс-ройс», за ними (и впереди их) следовали Майбахи, Астоны и другие лимузины классических европейских производителей. В голове и хвосте процесса была охрана, включавшая два огромных многобашенных танка класса «Саблезубый тигр» – на фоне этих двухсоттонных громадин с восемью парами гусениц даже «Кортеж» выглядел игрушечным.