Алекс Вурхисс
Désenchantée: [Dés] obéissance


– Но папа, – наконец, сказала она (король в это время налил себе и королеве из немаркированного пузатого графина какой-то жидкости, пахнущей алкоголем; может, это был коньяк – Фредерика не знала, поскольку алкоголь во дворце не употребляли с момента, когда королевскую семью стали защищать шахиды), – разве это повод менять одних оккупантов на других? Да, мне не нравились… эти бандиты, но…

– Что «но»? – спросил король. – Думаешь, теперь вместо шахидов будут гансы в черных рубашках? Как бы не так: послезавтра Швертмейстер выводит войска. Как, по-твоему, это хорошая новость?

Фредерика, как-никак, принадлежала к Оранскому семейству, к тому же интересовалась политикой, если не с пеленок, то с младых ногтей. Она даже побледнела:

– Как это «выводит»? Очумели они там, в Берлине, что ли? Или думают, что шва… что шахиды будут теперь по норам труситься? Едва они уйдут, нас всех на штыки поднимут!

– Они думают, что мы сами с ними справимся, – пояснил король, задумчиво глядя на рюмку с темной жидкостью. – Хочешь бренди? Кажется, ты уже взрослая, чтобы пить.

Фредерика думала, было, отказаться, но потом кивнула и взяла рюмку. Себе король налил в одну из пустых.

– Марги, – сказал он тихо. – Человек, что был у меня вчера… человек из Берлина.

– Какой-то Фридрих фон Дортмунд? – подсказала Фредерика. – Выкормыш Райхсфюрера и мой якобы жених?

Король кивнул и поднял бокал. Фредерика и король с королевой выпили. Фредерика заметила, что у ее мамы заплаканные, красные глаза.

– Так вот, он сам участвовал в Реинигунге. Командовал корпусом штурмовиков, сам шел в атаку впереди других. Не прятался за спинами тех, кем командовал. Не важно. Я понял вчера, почему они победили. Знаешь, мы, европейцы, слишком привыкли к рефлексии и сомнениям. Мы думаем о том, гуманно или не гуманно мы поступаем, когда берем свое у тех, кто пытается его у нас отнять. А они не такие – они европейцы, но в них та же сила, что и в шахидах. Они не говорят, не размышляют, не рефлексируют. Они приходят и берут.

Когда гансы отведут танки за Эмс, когда мы останемся один на один с нашими смуглыми друзьями, единственное, что может нас спасти – это объединение. Но нужно объединяться вокруг лидера. У нас такого лидера нет, Марги. Нет, и не предвидится. Мы будем бояться, но хуже, мы будем сомневаться. А сомневаться будет некогда.

Фридрих объяснил мне, зачем ему ваш брак. Зная, что ты – жена Фридриха, что он сражается за свою семью, за родину своей жены, люди сами начнут поступать также. Ты нужна ему как знамя борьбы. Он верит в свою победу, но ему надо, чтобы и остальные тоже поверили.

Спиртное ударило в голову Фредерике. Она подумала, что все это, может, и правильно – когда не касается ее самой. Раньше Фредерика была убежденной феминисткой, теперь ее феминизм стал, скорее, умеренным, но никуда не делся…

– Я не знамя, папа, – сказала она, чувствуя, что краснеет. – Я человек. У которого есть чувства. И мне не плевать на них, и в жертву приносить я их тоже не хочу. Если я ему нужна как символ – пусть женится, но ни о каких отношениях и речи быть не может. Я не игрушка.

Король на эту эскападу не ответил ничего.

* * *

Подростки всегда считают себя взрослыми и всегда переоценивают свой жизненный опыт, и принцесса Фредерика была в этом отношении не исключением. Конечно, она не могла не видеть социальных проблем своей страны, но не могла и выйти за рамки общепринятой идеологии, и мир видела через призму впитанного буквально с молоком матери либерального идеализма. Ее больше страшил победивший в Германии «фашизм» чем беспредел и произвол на улицах Амстердама и Гааги.

Объективно, Фредерика, как и все дочери короля, была умной девушкой. Она с отличием окончила университет и поступила в аспирантуру. Параллельно она курировала деятельность «фонда помощи новым гражданам, потерявшим средства к существованию» – организации, помогавшей из не особо обширных средств королевской семьи детям и вдовам понаехавших, погибших в многочисленных межэтнических разборках, которым новые граждане предавались с охотой и упоением. Она писала чудесные статьи и эссе о жизни мусульманских женщин и детей и искренне удивлялась, почему они так плохо вливаются в нидерландское общество. Она даже приступила к написанию диссертации на тему «проблемы социализации мигрантской молодежи в европейское общество».

Воистину, либерализм делает человека слепым, или, точнее, избирательно зрячим. В то время, как Фредерика искала пути для того, чтобы дети муххамедов и ахмадов становились политкорректными европейцами, сами мусульмане успешно «социализировали» в свою среду европейскую молодежь. Европейские девушки все чаще становились женами, порой даже вторыми или третьими, новоявленных голландских шейхов, а юноши принимали ислам, чтобы примкнуть к господствующей в районе этнической группировке, так, что белый шахид никого больше не удивлял в стране, которой некогда правили предки Фредерики.

Как принцесса относилась к своим восточным соседям? Прямо скажем: Нойерайх вызывал у нее ужас и отвращение. Отчасти из-за того, что ее взгляд формировался под влиянием СМИ, которые по-прежнему управлялись из какого-то неизвестного, но насквозь либерального центра. Для них Нойерайх был тождественно равен нацистской Германии, а его руководство ничем не отличалось от Гитлера и его присных, благо, казалось, те сами все делали для того, чтобы подобные ассоциации возникали. Либеральная пропаганда сгущала краски, превращая руководство Нойерайха буквально в инфернальных монстров (что характерно, последним это было только на руку, поскольку снижало боевой дух противников вообще, а отважных шахидов – буквально до отрицательных значений).

У принцессы была возможность проанализировать свои чувства после завтрака, пока их куцый двор готовился к переезду в Амстердам. Целесообразность такого переезда состояла в том, чтобы не распылять не особо значительные силы Национального сопротивления, создаваемого новым Вождем Нации, как именовал себя жених Фредерики. «Переводят из тюрьмы в тюрьму», – думала Фредерика. Она вообще много думала о происходящем. С одной стороны, она не могла не понимать, что во всем этом абсурде присутствует своя жестокая логика; с другой – это касалось ее лично! Какого черта ею, ее телом, ее личностью кто-то распоряжается, и не важно, из каких побуждений?! Она не игрушка. У нее есть свои чувства, свои планы на жизнь…

…которые надо как-то реализовать. Подобная мысль пришла в голову Фредерики впервые, раньше она не видела в этом никакой проблемы. Она шла по жизни, как выпущенная торпеда – не зная своей цели и не особо обращая внимание на волнение моря или проплывающих мимо дельфинов. Однако, поговорив с отцом, Фредерика впервые почувствовала уязвимость такой позиции. Поскольку окружающий мир мог, мягко говоря, не способствовать в реализации ее планов, и даже не потому, что ему было хоть какое-то дело до одной принцессы из династии, давно растерявшей свою власть…

Но это все равно не повод позволять кому бы то ни было решать за нее! – думала Фредерика, садясь в «Майбах», который прислали для перевозки королевской семьи. Точнее, «Майбахов» прислали целых три, в одном поехал отец, мать и младшая сестра Фредерики, в другом – сама Фредерика и ее средняя сестра. Всю дорогу сестры трагически молчали; Катрин зарылась в Интернет, который стал работать не в пример лучше, чем раньше – сорок минут до Амстердама прием был увереннее, чем до того в Доме-в-лесу.

Разместили их во дворце Де-Вален, спешно восстановленном в дворцовом статусе, тем не менее, неуютном и по-прежнему скорее напоминавшем музей, чем дом. Огромная спальня со старинной мебелью, которой давным-давно не пользовались, навела на Фредерику тоску. Катрин скрылась в библиотеке, Софи с матушкой осматривали огромное, в сравнении с Домом-в-лесу, здание, король умчался куда-то в компании хмурого, похожего на Хэмингуэя мужчины, партай-лидера ван Стирлинга; Фредерика была предоставлена сама себе, и, словно тень, слонялась по дому, ни разу не наткнувшись ни на кого из родственников. Обилие позолоты, барочные фрески на слишком высоких потолках, огромные, но замызганные снаружи окна, за которыми виднелся загаженный парк, где какие-то люди сооружали баррикады – все это ввергало Фредерику в тоску.

«Сбежать, что ли? – думала она. – Переодеться в что-то простенькое, джинсы, куртку – кто меня узнает?»

Время близилось к ужину, но Фредерика не чувствовала себя голодной. О еде она вспомнила лишь тогда, когда ее нашел запыхавшийся пожилой мужчина.

– Мефрау принцесса, Вас по всему дворцу уже ищут! – сказал он, неуклюже кланяясь. – Прошу Вас пройти в обеденный зал, Вас ждут за ужином.

– Кто ждет? – уточнила Фредерика, на автомате отправляясь вслед за мужчиной.

– Их Величества, – пояснил тот, не оборачиваясь. – У Их Величеств сегодня гости, и это вас непосредственно касается.

«Не пойду!» – решила, было, Фредерика, но запоздала с этим решением: они уже вошли в обеденный зал. В этом зале, наверно, мог бы обедать целый батальон, решила Фредерика, а уж за обеденным столом точно без тесноты могло уместиться человек пятьдесят, если не сотня. Присутствовало куда меньше – кроме двух пар паратруперов при дверях, четверых официантов, прислуживающих за столом и пожилого спутника принцессы, оказавшегося бывшим администратором музея, на ходу переквалифицировавшегося в мажордома, были только Их Величества, сама Фредерика и еще один человек, вероятно, тот самый гость, о котором с таким трепетом говорил новоиспеченный придворный. Отсутствовали даже Катрин и Софи!

– …а герр Лавров мне на полном серьезе говорит: отвезти Вас в ГУЛАГ мы, конечно, можем, но Вы должны понять, тот, кто туда попал, обратно уже не вернется, – рассказывал мужчина, сидевший спиной к Фредерике. Кстати, её прибор сервировали рядом с гостем, и это только еще больше разозлило Фредерику. – Честное слово, невозможно понять, когда он шутит, а когда серьезен. Вот это дипломат, старая школа!

– Разрешите? – холодно спросила Фредерика, подойдя к столу. На своего соседа она постаралась не смотреть… тщетно! Мужчина встал, по пути незаметно захватив в свою руку кисть принцессы и, слегка поклонившись, поднес ее пальцы к своим губам, но лишь пощекотал их усами.

– Рад Вас приветствовать, – сказал он, улыбаясь и, при этом, отодвигая стул для принцессы. – Разрешите представиться: Фридрих фон Дортмунд, Вождь Нации…

– Весьма наслышана, – все так же холодно ответила Фредерика. – Должно быть, именно Вас мы должны благодарить за положение, в котором оказались?

Мужчина или вовсе не уловил в тоне Фредерикы сарказма, или благополучно его проигнорировал. Он подождал, пока принцесса сядет, потом присел сам:

– Сложные времена предполагают трудный выбор, – сказал он, взяв в руки бокал, в котором, вероятнее всего, было шампанское – потому, что один из официантов осторожно наливал в бокал Фредерики точно такое же из бутылки с этикеткой «Moёt». – Я был бы рад познакомиться со столь прекрасной юной фройляйн при других обстоятельствах. Никто из нас не хотел оказаться в мире, в котором мы живем, не так ли? Мне кажется, Вам больше подошло бы блистать на дипломатических приемах, чем тускнеть в загородном особняке под присмотром людей, далеких от Вас этнически и культурно.

– И, тем не менее, это люди, – заметила Фредерик, не притрагиваясь ни к бокалау, ни к еде. – И, если уж разбираться….

– Ее Высочество пишет диссертацию, в которой касается разницы культур, – перебил ее король. – Боюсь, милая, если тебя не остановить, ты можешь говорить об этом до утра.

– Но отец! – вспылила Фредерика. На сей раз, ее остановил ее сосед по столу, причем принцесса сама не поняла, как это у него получилось:

– Я надеюсь услышать все то, что Вы хотите сказать, от Вас лично, – с легкой улыбкой сказал Фридрих. Фредерика вынуждена была признать, что он, как минимум, был красив, особенно когда улыбался. Легкая, можно сказать, застенчивая или, по крайней мере, осторожная улыбка, как ни странно, не контрастировала мужественность его облика, а словно дополняла ее необычным штрихом мастера. – Но Вы должны признать, что Ваш отец прав. К тому же, у нас на все не так уж много времени, город готовится к обороне, да еще мы эвакуируем в Амстердам жителей тех городов, защитить которые пока не в состоянии. И я – сердце всего этого…. Не люблю войну, если честно. Паршивое занятие, и мне очень жаль тех глупцов, которые пытаются чего-то для себя добиться таким примитивным способом. Так что увы, сегодня у нас с Вами будет не так много времени для общения, как мне хотелось бы. Хочу выпить за Вас. Вы не только прекрасная молодая женщина, Вы – это будущее Вашей страны, вы его олицетворяете собой, по крайней мере, для меня. Прозит?

– Какой хороший тост, – всхлипнула матушка. Фредерика любила свою мать, но любовь не помешала ей однажды понять, что королева – довольно глупая женщина (тогда феминизм принцессы еще цвел буйным цветом, и подобные черты личности сопровождались обидным титулом «мужерабка»). Действительно, тихая, немногословная и слегка наивная и глуповатая королева была, наверно, просто идеалом патриархального общества. Фредерика слегка сжала губы и ничего не сказала, но шампанское пригубила.

Ужин пролетел быстро, в основном, потому, что Фредерика решила молчать и дожидаться, пока ее «суженый» уйдет восвояси. Хотя и не могла удержаться от того, чтобы не разглядывать гостя.

«Фашистов», как называли в Нидерландах руководство Нойерайха, Фредерика знала больше по публикациям в Интернете, причем – только на тех ресурсах, что она сама посещала, а они все были либерального толка. В этих публикациях соратники Фридриха представлялись пещерными ретроградами, едва ли не неандертальцами. Даже фото в Википедии и на новостных ресурсах были подобраны, вероятно, не самые удачные – лидеры Нойерайха были изображены на них с искаженными лицами, а на гифках и в коротких роликах они проявляли не лучшие эмоции – так, заглавная гифка Эриха Штальманна была взята с единственного митинга, где он был разгневан. Он должен был выступать перед молодыми матерями Нойерайха, которые пришли на митинг с детьми. Зная об этом, либералы решили распылить на площади, где проходил митинг, адский коктейль из нервнопаралитического и кожно-нарывного газа. К счастью, план провалился; митинг пришлось отменить, а на следующий день Эрих жестоко пропесочил штадтполицай Берлина, отправил берлинского полицай-президента на Дезашанте а на его место поставил свою, как тактично и интеллигентно выражалась либеральная пресса «цепную суку и бывшую уголовницу» Грету Штайнадлер.

Всего этого Фредерика не знала, а вот гифку в Вики видела. И Грету, разозленную тем, что в Гамбурге опять задержали наркоторговцев, и Вольфа, снятого так, словно он из могилы поднялся, и даже Магду – старую гифку с одного из ее выступлений в бурлеск-шоу. Неудивительно, что власти Нойерайха представлялись принцессе сборищем деградантов и извергов!

А ее сосед по столу из этого ряда выбивался. Элегантный как принц крови, с правильной речью и широкой эрудицией, он, как минимум, приковывал внимание, и Фредерике приходилось постоянно напоминать себе, что ее сосед олицетворяет собой все самое плохое – дремучую религиозность, пещерный национализм, махровый патриархат, необузданную гомофобию…

В конце трапезы Фредерика ненавидела Фридриха еще больше – потому, что он имел наглость быть красивым, утонченным, интеллигентным и образованным. Консерваторы не должны быть такими! Они должны быть тупыми и неотесанными, раз не понимают, что либеральная картина мира – самая гуманная, а значит, самая правильная. И добро бы он молчал, не говорил, а если говорил – то не об этом, но он, казалось, намерено задевал именно те темы, в которых его ретроградность проявлялась особо ярко, причем делал это так виртуозно, что не раз и не два Фредерика едва не сорвалась в то, что в сети называют холливаром.

Но она сдерживала себя, наверно, потому, что надеялась – обед вот-вот закончится, и назойливый шовинист уйдет на свои баррикады. А там, может быть, его вообще убьют. Или искалечат… Фредерика почувствовала неприятный холодок – несмотря на категорическое неприятие образа мыслей Фридриха идея того, что его могут покалечить, вызвала у нее оторопь. Ну почему он на их стороне?! Разве он не понимает, что ничем не лучше тех, кого сейчас пойдет убивать?!

Но по окончании обеда Фредерику ожидал еще один неприятный сюрприз.

– Вынуждены попрощаться с Вами, – сказал отец, пожимая руку Фридриха. – Мы верим в Вашу победу, и предпочитаем готовиться к ней заранее. Я уже начал подписывать те документы, о которых мы с вами условились, думаю сегодня продолжить. К тому же надо приготовить наградные листы для ваших бойцов. Так что мы с Ее величеством вас покидаем.

– Я, пожалуй, тоже пойду, – зябко повела плечами Фредерика, понимая, что с уходом родителей остается с Фридрихом, фактически, наедине.