Алекс Вурхисс
Désenchantée: [Dés] obéissance


– Тогда почему…? – спросила Магда.

– Чтобы узнать, ответила Шейла. – Не будущее – будущее делаем мы сами. Вы, наверно, считаете, что Автор, или кто-то еще уничтожил текст для того, чтобы обладать… чтобы быть единственным знающим это будущее?

Магда кивнула.

– Я думаю иначе, – ответила Шейла. – Если наши судьбы записаны в этой книге, мы не должны ее читать потому, что сможем что-то изменить. Что-то такое, чего нельзя менять.

– Но ты все равно хотела бы прочитать ее, – задумчиво сказала Магда. – Зачем?

– Не для того, чтобы узнать будущее, – сказала Шейла. – Прошлое меня интересует куда больше.

– Твое? – спросила Магда. Шейла отрицательно покачало головой. – Значит…

– Да, – кивнула Шейла. – Собственно, все дело в этом. Помните нашу встречу в Моабите?

– Их было несколько, – уточнила Магда.

– Я имею ввиду, все скопом, – пояснила Шейла. – Вы удивлялись моему спокойствию. Наверно, предлставляли себе, что я – глупая овечка, спокойно идущая на бойню. Может, и овечка, но я не видела повода волноваться о неизвестном. Если впереди все равно все плохо, к чему переживать?

А потом, благодаря Вам, все изменилось – и вот теперь мне тревожно. Фрау Магда, я не играю послушную унтергебен-фройляйн. Я такая и есть. Я нашла свое место у ног Райхсфюрера, люблю его, и меня, наверно, можно было бы назвать счастливой, если бы не одно но…

Мой рангхохер относится ко мне лучше, чем можно было бы себе представить. Я знаю, что он никогда не оставит меня, пока я нуждаюсь в его руководстве. Потому предел моих мечтаний – быть вечным унтергебеном герра Эриха, но у него другие планы. Он хочет вернуть мне моё имя. Я знаю об этом, и вынуждена баллансировать на тонком лезвии – я рискую вызвать его неудовольство, если буду уж слишком нарочито показывать свою неготовность быть орднунг-менш, а с другой стороны – боюсь, что, если мне вернут фамилию, я стану ему ненужной.

Потому я хочу узнать его поближе, не длля того, чтобы навредить, как-то использовать свои знания против него. Я хочу быть ему нужной даже после того, как стану орднунг-менш. Ах, он, творец великого Орднунга, автор Семейного Орднунга, ну как же он не понимает одну простую вещь…

– А с чего ты взяла, что он не понимает этого? – спросила Магда. – Вольф понимает, а посоланник не больше пославшего его. Для мужчины, настоящего орднуннг-герра, я имею ввиду, женщина всегда будет унтергебеном, а еще точнее – ребенком, о котором надо заботиться. Которого надо учить и водить за ручку. Так говорит мой муж. Я думаю, Эрих такой же.

– Может быть, – рассеяно кивнула Шейла, – но между нами все равно существует преграда – незаметная и непреодолимая. Он как пришелец из сна, как герой любимой книги, он всегда рядом, но ты боишься, что он вновь ускользнет. Он незнакомец, хотя ближе его нет никого. Потому мне нужно его прошлое! Наверно, в этом я нарушаю Малый Орднунг, хотя прямо об этом нигде не говорится…

– Ничуть не нарушаешь, – ободрила ее Магда. – Орднунг – не мусульманство. В третьей статье Малого Орднунга есть замечательная фраза: мы равные, но мы разные. Мужчина не может стать женщиной, и наоборот, и у каждого из нас свое место – в семье, Государстве, мире. Мужчина не может стать женщиной а женщина мужчиной. Но упаси Бог делать из этого выводы о том, кто лучше, кто хуже. Пушка грозное орудие, но бесполезное без снаряда, но и снаряд без пушки практически бесполезен. Женщина и мужчина дополняют друг друга так же полно, как день и ночь.

Но что из этого следует? Разве не то, что женщина может и даже должна бороться за свое счастье рядом со своим мужчиной, не ожидая пассивно, что тот сам все «порешает»? Я понимаю тебя.

– Я была уверена, что Вы меня поймете, – кивнула Шейла. – Наверно, не бывает любви без испытаний. Внешне у нас все хорошо, но я хочу, чтобы это было не только внешне.

* * *

Их разговор прервало сообщение от Софии, которая исполняла при Шейле роль фрейлины или компаньонки. Фрау раухенгестерин сообщила, что им сервировали легкий обед в патио, а также то, что София-Шарлотта проснулась и беспокоится, куда делась ее хозяйка. Шейла велела женщине принести собачку к ним в патио, предварительно спросив у Магды, не возражает ли она.

– Против чего, против общества Сонь… хм, Софии-Шарлотты? – спросила та удивленно. – Кто может возражать против этого милого существа? Сколько раз Эрих проводил совещания, держа ее на руках! Среди самых близких, конечно.

Они прошли в патио, стоявшее у небольшого пруда рядом с бившим из-под валуна родником. По дороге Шейла рассказала Магде историю своей компаньонки. София была активной участницей женского движения, близкого по идеологии к феминизму и объединявшего матерей-одиночек. Вместе с тем, в отношениях со своей дочерью Тильдой она придерживалась стандартов патриархального воспитания. Дочь выросла правильной, и, хотя с матерью была не в ладах, лично ходатайствовала за нее перед Райхсфюрером. Она, конечно, рисковала, но герр Эрих, обратив внимание на награды и нашивки ранений на мундире FPS, в котором состояла Тильда, снизошел и перевел мать Тильды в категорию эф, да еще и забрал обеих в свой дом – Софью в обслугу, а Тильду – в Райхсъюгенд, сделав ее одной из двух «сержантов», никогда не покидавших пределы особняка, тогда как остальная охрана менялась в дежурном режиме.

Мать Тильды постепенно училась правильному образу мыслей, но язык ее часто подводил. Имплантат, время от времени, вводил женщину в кататонический ступор, но Тильда успевала его деактивировать до того, как прибор отправлял сигнал в Райхсполицай. Однажды это случилось на глазах Шейлы, и та, не зная ни то, какие отношения связывают фройляйн райхсъюгенд с унтергебен-фрау, ни то, что за манипуляции проводит Тильда с матерью, вступилась за женщину. Ее поступок повлиял на дочь, и, с полного одобрения Райхсфюрера, та взяла мать себе в унтергебены, после чего та стала готовиться к экзамену на статус раухенгестерна. Теперь София была камер-фрау Шейлы, а ее дочь прониклась к фройляйн Обергешенк солидным уважением. Последнего Шейла Магде не говорила, но та и сама заметила.

Они прекрасно провели время, больше не затрагивая каких-то важных тем; пообедали, покормили Софью-Шарлотту, потом Шейла показала Магде парк, который та толком раньше не видела. Один раз они с Вольфом и, конечно, Райхсфюрером, прогуливались здесь, и тогда парк поразил ее своим запустением. Теперь все поменялось – появились дорожки, скамеечки, уютные беседки, клумбы, заработали фонари, а небольшое озерцо, как и вытекающий из него ручей и источник, его питающий, расчистили настолько, что можно было видеть дно. В озере водилась рыба – специально ее туда не запускали, и откуда она там взялась, неизвестно. У озера София-Шарлотта гоняла пару уток-мандаринок, которые, зная медлительность собачки – инвалида, каждется, играли с ней в поддавки, едва не позволяя себя схватить, и лениво перелетая с места на место, после чего игра продолжалась. Собачка, впрочем, тоже не особо пыталась довести охоту до логического завершения – когда у нее появлялась возможность схватить добычу, она нарочито медлила или даже отскаивала в сторону, давая ярко окрашенным утка взлететь, чтобы продолжить погоню.

– Слушай, – сказала Магда, когда солнце стало клониться к западу настолько, что скрылось за верхушками деревьев, и парк заполонили тени. – Ты сказала, что тебе нужна моя помощь. Потом мы заболтались, и ты так и не пояснила, в чем.

– Вы мне уже помогли, – ответила Шейла. – Иногда достаточно просто пообщаться с кем-то близким, чтобы многое в себе понять.

– И что же ты поняла? – спросила Магда, сверяясь с коммуникатором. – Я вот поняла, что мне надо к тебе почаще забегать, а в идеале – вытащить тебя в город. И Пьерину подрядить на это, когда она вернется. Ты ведь помнишь фрау Пьерину?

– Могу ли я забыть? – улыбалась Шейла. – Буду рада видеть ее у себя. Передайте, пусть приходит, когда вздумается. Я иногда даже прогуливаюсь у стены, выходящей к ее участку – нас разделяяет крохотная полоска леса, там есть заброшенная алейка, а потом сразу их часть парка…

– Вот как, – картинно нахмурилась Магда. – По мне ты так не скучаешь…

Шейла покраснела, как ребенок, пойманный на шалости:

– Ваш с герром Вольфом двор прекрасно виден из одного окошка в моем крыле, и я иногда… смотрю в него, надеясь увидеть, как Вы гуляете. Но Вы так редко бываете дома!

– Да уж, что есть, то есть, – согласилась Магда. – Решено: сегодня… нет, наверно, уже завтра свяжусь с Райхсфюрером и попрошу у него разрешение видеться с тобой почаще. В конце концов, тебе надо обноволять гардероб…

– Да ну, – отмахнулась Шейла. – Вашими стараниями, у меня все есть.

Она помолчала, и добавила:

– Собственно, именно в этом моя проблема. У меня есть все, и материально, и духовно. У меня есть мой Рангхохер и отношения, связывающие нас. Я ими довольна, я дорожу ими. Но чего-то все-таки не хватает. Мы с ним, образно выражаясь, на «Вы». Можно быть на «Вы» и быть ближе, чем кто бы то ни было, но иногда хочется перейти на «Ты», и ничего с этим не поделать.

Я знаю, что он… знаю, что у него великие дела. Он – это сам Нойерайх, сам Орднунг. У него сто миллионов детей, и каждый нуждается в его внимании. Потому я стараюсь не мешать ему ни в чем. Но все-таки, хочу быть еще ближе. Хочу, чтобы он… Вы будете смеяться, наверно…

– Я когда-нибудь насмехалась над тобой? – удивилась Магда.

– Нет, – ответила Шейла. – Но это, правда, смешно. У герра Райхсфюрера есть кобура справа под мышкой, там он носит пистолет. Я бы хотела, чтобы слева под мышкой у него была такая сумочка, чтобы я могла туда залезть и сидеть там, слушая стук его сердца. Смешно же?

– Когда я расстроена, когда сердита, стоит Вольфу сказать: «иди под крылышко», – и я успокаиваюсь, перестаю сердиться, – задумчиво сказала Магда. – Ох, прав этот русский – сильный мужчина ищет в женщине ребенка, и сам становится ребенком рядом с ней…

Потому Христос и говорил: «будьте, как дети». В детстве каждый из нас счастлив. Я видела детей войны, играющих с гильзами и бросающихся в бомбоубежище еще до того, как прозвучит сигнал тревоги, потому, что они всегда запаздывают, эти сигналы… но они счастливы, хотя и живут в аду…

Они вернулись к лавочке, где все это время лежали пиджак Магды и ее книга. Магда машинально одела пиджак и взяла книгу в руки:

– Я поняла, в чем твоя проблема, милая, – сказала она Шейле. – Все это, Schei?e, через чур официально у Вас с Райхсфюрером. Вы спрятали свои чувства каждый в свою коробочку. Они есть, но они так дороги для вас, что вы держите их в драгоценных сосудах, закрывая ото всех, в том числе, друг от друга.

Да, общение на «Вы» придает чувствам оттенок благородства, но ты права – приходит время, когда «Вы» сменяет «Ты». Никто не мешщает «Вы» возвращать, когда хочется. Но нужно идти вперед.

– И что же мне делать? – спросила Шейла.

– Не форсировать события, – сказала Магда. – Но воспользоваться моментом, когда Эрих раскроется. Это обязательно случится, рано или поздно… тьфу, какое там «рано или поздно» – это уже скоро произойдет, я не могу сказать, когда, я не Кумская Сивилла и не Кассандра из Трои, но то, что произойдет – можно ни капли не сомневаться. И тогда – лови тигра за хвост.

– Я готова, – ответила Шейла. – Знаете, фрау Магда, я могла бы жить так, как сейчас, хоть всю жизнь. Меня лично все устраивает. Можно сказать, что мне хорошо, даже прекрасно – но все время беспокоит мысль – а хорошо ли ему? Даю ли я ему то, что должна дать? Не только в сексуальном смысле – там все в полном порядке. Но я хочу счтать для него источником тепла, света и энергии, в которой он так нуждается…

– Это называется любовь, девочка, – сказала Магада. – Поверь мне, старушке, если ты об этом беспокоишься, значит, уже даёшь Эриху то, что надо. Вот увидишь – лёд тронется очень и очень скоро.

– Merci, – тихо сказала Шейла, потом добавила по-немецки: – спасибо Вам, Вы меня очень ободрили!

– Для того-то и нужны феи-крёстные, – улыбнулась Магда. – Когда я стану старой перечницей, пожалуй, напишу продолжение «Золушки». Всегда считала несправедливым, что сказки заканчиваются свадьбой героев, а потом «они жили долго и счастливо». А как? Почему всегда пишут только о каких-то испытаниях? Неужели счастье – это так скучно?

Она вздохнула и, неожиданно, сказала: