Алекс Вурхисс
Désenchantée: [Dés] obéissance


– Вы это знаете, – кивнул Лютер.

– Знаю, – подтвердила Коюн. – Так вот, меня принял сам Вольф Шмидт. Он лично допросил меня, и определил в категорию бэ.

– И почему же Вы не на Дезашанте? – судя по состоянию зрачков, Лютер вновь удивился.

– Потому, что Райхсполицай – это не только герр Шмидт, – ответила Коюн. – А Райхсштрафабтайлунг – не СД и не Гестапо. Здесь у тебя всегда есть шанс, и этим людям не безразлично, каков ты. Для них ты не объект, а субъект, личность, Человек! И пока хоть что-то человеческое в тебе сохраняется, ты можешь подняться с любого дна. Даже с Дезашанте.

Один человек решил… взять за меня ответственность на себя….

Лютер поморщился. Коюн внимательно посмотрела на него:

– Вы, полагаю, знаете, что такое унтергебен?

– Слишком хорошо, – кивнул Лютер. «Интересно, откуда?» – подумала Коюн, и вновь мысленно поставила отметку. Пока еще размыто, через тусклое стекло магического шара, у нее стало вырисовываться некое впечатление о том, что произошло. К сожалению, она не сильно внимательно читала личное дело Лютера в тех аспектах, что его лично не касались, выходит, зря.

– Мой рангхохер был внимателен и терпелив, – продолжила она. – Конечно, имплантат давал ему некий контроль надо мной, но он позволял мне быть самой собой. И я не менялась. Я продолжала противоречить и по-прежнему считала свободу неотъемлемой ценностью человек. Запертая в клетке собственного тела, я оставалась диким зверем и видела по ночам лес, в котором выросла.

– Вы говорите красиво, – задумчиво сказал Лютер. – Если, конечно, это не сказка для наивных мальчиков.

Коюн подалась вперед, и открыла рот, демонстрируя шрам на десне на том месте, откуда вышел имплантат. Довольно большой неаккуратный рубец невозможно было спутать с чем-то еще.

– Незадолго до 03ЕА мой рангхохер убедился, что я неисправима, – сказала Коюн. – Мне не место было в Нойерайхе, но и на Дезашанте тоже – Дезашанте – это место, где исправляют, а не изолируют или уничтожают. Ликвидировать меня было незачем – никакой угрозы тому, что Вы называете Системой, я не несла. И меня отпустили. Удалили имплантат, выпустили из Моабита, более того – мне перечислили сумму, достаточную, чтобы покинуть страну.

Лютер отвернулся:

– Я Вам не верю.

– Почему? – спросила Коюн.

– Если бы все было так, Вас бы здесь не было, – голос Лютера сделался глухим, словно он зажимал себе рот.

– А я здесь, – ответила ему Коюн. – В рассматриваемом статусе. И, признаюсь, мне все равно, какой у меня статус. Более того – по некоторым причинам, я, скорее всего, и останусь в этом статусе надолго.

– Почему? – удивился Лютер. – Вам доверяют проводить допрос, выносить решения о… хм, о судьбе других, но не делают при этом гражданином? Я бы понял, если бы Вы занимались этим ради характеристики – многие унтергебены и раухенгестеры за характеристику готовы быть хоть палачом, хоть пытчиком. Но зачем Вы этим занимаетесь, если не ради свободы?

– Просто потому, что кто-то должен этим заниматься, – пожала плечами Коюн. – А я, смею надеяться, лучше других понимаю тех, кто занимает то место, которое когда-то занимала я. И мне не нужен никакой статус. И свобода не нужна – просто потому, что никакой свободы не существует. Мы принимаем решения под воздействием обстоятельств – разве это свобода? Я могу уйти из Моабита, я могу уехать из Нойерайха, но где я буду свободна от голода и жажды? От сна и желания оказаться в тепле во время холодов? Такого места нет в нашем бренном мире. Почему тогда не Моабит?

– Но разве Вам не хочется…, – кажется, Коюн удалось заинтересовать Лютера и точно удалось его убедить, что она говорит правду. Просто потому, что Коюн и говорила правду. Она не лгала. Ей незачем было лгать. Ложь – вообще большая глупость, она может дать какие-то преимущества на время, но потом эти преимущества обязательно обернутся куда более серьезными проблемами… – Хорошо, допустим, Вы любите эту страну, такое я могу допустить. Допустим, Вы даже любите эту Систему – я тоже могу в это поверить, хоть и не могу понять. Но то, что Вы не хотите забраться повыше…

– Для чего? – спросила Коюн.

– Для того, – Коюн видела, что кадык молодого человека дернулся, не сильно, но заметно, – ну, хотя бы для того, чтобы иметь возможность… хотя бы защитить себя.

– От кого? – спросила Коюн. – От сограждан? Меня защищает Орднунг. Меня защищает мой рангхохер, к которому я пришла уже добровольно, потому, что поняла, что нужна е… му. Рангхохер нуждается в унтергебене так же, как унтергебен в рангхохере, это нормально. Я не могу и не хочу иметь власть, я не знаю, что с ней делать…

– Но надо мной у Вас есть власть, – улыбнулся своей застенчивой улыбкой Лютер.

– Я ее не хотела, – ответила Коюн. – По сути, я пытаюсь помочь.

– Кому? – спросил Лютер.

– Своему рангхохеру, – ответила Коюн. И Вам. Потому, что Вам хочет помочь мой рангхохер. И всему Нойерайху. Потому, что для него важен каждый из нас – Вы, я, мой рангхохер.

– Почему же он сам не стал заниматься мной? – спросил Лютер со скепсисом в голосе. – Не Нойерайх, я имею ввиду, а Ваш замечательный рангхохер?

И Коюн решилась:

– А Вам хотелось бы, чтобы Вами занимался черный ангел Моабита, питающийся страданиями своих жертв? – спросила она резко.

Лютер даже побледнел:

– Ваш рангхохер…

– Фройляйн Грета Штайнадлер, – ответила Коюн. – Та самая Грета, у которой, по Вашему мнению, нет души, а по тому нет и жалости к тем, кто попадает в ее когти. Вы говорите о чужом лицемерии, Вы так уверены в Вашей правоте – но я уже указала Вам на ваши ошибки, как минимум, две. Вы посчитали меня карьеристкой, хотя мне не нужен даже статус, не нужна даже фамилия – я довольна тем, что у меня есть, потому, что на свободе у меня было намного меньше, чем сейчас. И Вы назвали безжалостной моего рангхохера.

– Но разве это не она пытает? – голос Лютера казался твердым, но Коюн буквально кожей чувствовала затаившуюся в нем неуверенность. – Разве не она отправляет на Дезашанте? Разве не она казнит?

– Она, – сказала Коюн. – А потом кричит по ночам и в бреду во время болезни просит прощения у тех, кого не смогла спасти, как спасла меня. И не только меня – спросите у фроляйн Обергешенк, какова фройляйн полицай-президент Райхштрафабтайлунга. Я могу назвать десятки фамилий тех, кто благодарит Бога за знакомство с ней.

– Но на Дезашанте она отправила больше, – буркнул Лютер.

– И на тот свет тоже, – кивнула Коюн, – просто потому, что, если зло не остановить, оно будет разрастаться. Иногда приходится отправлять на Дезашанте. Или убивать. И нет другого выхода. А на душе вырастает рубец куда более страшный, чем тот, что у меня во рту. И если бы Вы видели все эти рубцы, как видела их я, вместо ненависти у Вас, если у Вас есть сердце, была бы только жалость. Но зачем об этом знать? Зачем думать об этом? проще осудить не зная. Проще – как Вы говорили? – навесить ярлык. Вы считаете, это справедливо?

Лютер молчал. Коюн его не перебивала.

– Почему я должен Вам верить? – наконец, спросил он.

– Вы мне ничего не должны, – пожала плечами Коюн. – Как и я Вам. Вы можете скрыться в раковину своего отрицания, а я – в свою раковину долга. Вы будете считать палачами меня и моего рангхохера. А я отправлю Вас на Дезашанте. Если, конечно, Грета утвердит мое решение.

– А она может не утвердить? – спросил Лютер. Коюн кивнула:

– Может. Я не стану ей врать, я расскажу о Вас всю правду. И решение будет принимать она, а не я. Мое решение может повлиять на ее выводы, но вряд ли повлияет.

Они опять замолчали.

– Откуда Вы знаете, что она говорит по ночам? – спросил Лютер. Коюн улыбнулась:

– Как унтергебен фройляйн Штайнадлер, я ночую в одном помещении с ней. Когда она спит, я бодрствую. Кажется, это называется дежурство. Но я должна разбудить ее, если возникнет нештатная ситуация, так что ничего удивительного.

– Я думал, что рангхохером должен быть человек другого пола, – сказал Лютер задумчиво. – Оттого рангхохеров-женщин исчезающее мало. Орднунг считает неправильным, если мужчина находится в подчиненном женщине положении.

– Не совсем так, – ответила Коюн. – Просто не так много женщин, способных по-настоящему взять на себя ответственность за взрослого мужчину, хотя они, несомненно, есть. Надо понимать, что материнские чувства, свойственные большинству женщин, для рангхохера не помощь, а, скорее, препятствие. Мать некритична к своему ребенку, с другой стороны, отец к нему, чаще всего, сверхкритичен. Это суть того, почему мы за полные семьи – в браке мужчина и женщина уравновешивают друг друга, в том числе, и в вопросе воспитания детей. Но мы, кажется, уклонились от темы.

– Да, – признал Лютер. – Фройляйн Коюн, я сказал, что пытаюсь быть честным с миром. Но основой такой честности должна стать привычка не обманывать, прежде всего, самого себя. Потому я вынужден признать – вот уже несколько минут я ищу возможность обмануть самого себя, хотя почему-то верю Вам. Я даже готов признать, что был неправ по отношению к Вам, но… если я признаю, что ошибался и в отношении Вашего рангхохера – мой мир рухнет окончательно.

– Так и есть, – кивнула Коюн. – Простите, Лютер, за такое сравнение, конечно, но… птенец до какого-то момента считает своим миром яйцо, но приходит время, и его мир рушится, чтобы открыть ему другой, более просторный и интересный. Рождаться страшно и больно; я родилась, когда имплантат с болью выходил из моего тела. Боль обостряет чувства, просветляет разум, именно поэтому мы отправляем безнадежных на Дезашанте.

Тем не менее, я понимаю, что Вам нужно время. У меня есть три дня на следственные мероприятия и дознание. Сегодня первый, и мы можем позволить себе сделать паузу. Ваше решение родиться должно быть осмысленным.