Алекс Вурхисс
Désenchantée: [Dés] obéissance


– Вопрос не об этом, – пояснила Коюн. – Почему Вы решили, что не лжете?

– Потому, что я говорю правду, – осторожно пожал плечами Лютер.

– Я даже не стану спрашивать, чем, по-вашему, правда может угрожать порядку в Нойерайхе, – Коюн вертела ручку в пальцах. На самом деле, она, конечно, нервничала. Слава Богу, хоть тон голоса ее не выдавал. – Я хочу спросить Вас – а с чего Вы взяли, что именно это – правда?

– Ага, – кивнул Лютер. – Начинается обраеновщина.

– Я тоже читала 1984, – напомнила Коюн, – и скажу Вам одну важную вещь, которую Вам придется запомнить. Браслет, директива четыре.

Светодиоды киберпанковского украшения Лютера моргнули синим. Лютер покосился на него с недоумением и страхом.

– Между нами и Большим братом Оруэлла есть одна разница, – пояснила Коюн. – Как и между мной и О'Брайеном. Состоит она в том, что для О'Брайена дважды два было столько, сколько велел Большой брат. Для нас же, для Орднунга и для меня, хеересюстицвахтмайстера Коюн, Эс-бэ, дважды два всегда равно четыре. А тот, кто утверждает обратное – преступник с неправильным образом мыслей – так точно формулируется обвинение, по которому Вас сюда определили.

– Но ведь это я называю белое белым, а черное – черным! – возмутился Лютер.

– Вы так искренне считаете, – кивнула Коюн. – Если бы это было не так, Вас обвиняли бы совсем в другом. Ваше преступление – не намеренное; это свойство Вашего сознания, которое подлежит коррекции. Я полагаю, что Вы достаточно умны, чтобы понять логически обоснованную аргументацию?

– Вы считаете, что сможете меня переубедить? – криво ухмыльнулся Лютер. – Наверно, с помощью этой штучки? – он кивнул в сторону браслета.

Коюн, в свою очередь, тоже улыбнулась:

– Нет. С помощью логики. Вы любите правду?

– Да, – сказал Лютер, глядя ей прямо в глаза.

– Вот и проверим, – кивнула Коюн, – как Вы будете вести себя, когда поймете, что правда не на вашей стороне. Что выберете – правду или ложь, которая удобна Вам. В зависимости от этого и будет решаться Ваша дальнейшая судьба.

* * *

– Так я Вам ничего не докажу, – улыбку Лютера, пожалуй, можно было назвать застенчивой. В прошлой своей жизни Коюн, наверно, «поплыла» бы от этого сочетания мужественности и застенчивости, но у не теперь. Как огромный лайнер смиренно стоит у причала, привязанный к нему относительно тонкими канатами швартовов, так и Коюн удерживали от очарования две тонких, но прочных, как мономолекулярная графеновая струна, нити. Во-первых, у нее уже был свой «мужественный и застенчивый» предатель, с другой – у нее была Грета. Жестокая, циничная, нежная и любимая.

– Если не захотите, не докажете, – согласилась Коюн. – Спрятаться в скорлупу убеждения «я прав, а все остальные изверги», конечно, проще.

– Я не прячусь! – чуть повысил голос Лютер. – Но вы монополизировали правду. В вашей системе координат…

– Никакой «нашей» или «вашей» системы не существует, – вздохнула Коюн. – Есть объективная реальность, в которой дважды два всегда будет равняться четырем, независимо от воли Партай, распоряжения Райхсфюрера или мнения одного взятого блоггера.

– Вы говорите крамольные речи, – Коюн отметила, что зрачки подследственного несколько расширились, похоже, ей удалось его удивить. – Вы так отзываетесь о Партай….

– Сила Партай в том, что она опирается не на свои представления о реальности, как другие политические силы, а на саму реальность, – сказала Коюн. – И кстати, в уставе Партай сказано, что препятствие внутрипартийной критике есть преступление против Орднунга и карается соответственно. Подумайте об этом на досуге. Вы уверены, что мы считаем Партай безгрешной? Жаль, что Вы не были на прошлом Дне Рождения Фюрера, когда Райхсфюрер устроил такую выволочку нашей Партайфюрерин, что черти зажмурились. Ваш смешной бложик до такого и близко не дорос…

– Вот Вы его читали, чтобы судить? – набычился Лютер.

– Читала, – мило улыбнулась Коюн, – признаюсь честно, не все. Позже наверстаю, но основное ухватила. А что?

– Мне кажется, я достаточно критично настроен к Системе, – сказал Лютер, – а Вы называете мой блог смешным.

– Потому, что он смешон, – жестко ответила Коюн. – Вы образованный человек, и, наверняка, читали Сервантеса, так вот – Вы с вашей борьбой напоминаете мне Дон Кихота в его крестовом походе против ветряных мельниц. Сами себя Вы видите рыцарем, отважным борцом против несправедливости….

– А Вы, конечно, скажете, что несправедливости в нашем обществе нет? – предположил Лютер.

– Несправедливости в нашем обществе навалом, – ответила Коюн. – Но бороться с ней надо не там, где Вы боретесь и не так.

– И чем Вам не нравятся мои методы? – выражение лица Лютера стало скептическим.

– Тем, что, пытаясь очистить дом от грязи нет смысла его сжигать, – жестко сказала Коюн.

– Но ваш Райхсфюрер именно это и сделал! – парировал Лютер. Коюн кивнула:

– У него не было другого выхода. У Вас есть. Скажите честно – Вы бы хотели вернуться в ту Германию, что была до ЕА?

– Я похож на сумасшедшего? – ответил Лютер. – Конечно, нет. Но то лицемерие, которое воцарилось сейчас….

– …следствие человеческой природы, – перебила его Коюн. – С ним, конечно, надо бороться, но не стоит путать чудовище с ветряной мельницей. Для того, чтобы победить врага, надо понимать, кто твой враг и почему он твой враг. Для того, чтобы победить лицемерие, надо понять, откуда берется лицемерие.

– Могу я встать? – спросил Лютер. – Простите, но мне пришлось Вас ждать, и у меня затекла нога.

– Ради Бога, – ответила Коюн. – Если Вы решите наброситься на меня, браслет нокаутирует Вас прежде, чем Вы пальцем пошевелите. Голову об стену Вы себе тоже не разобьете, а любая другая физическая активность вполне допустима.

Лютер встал и покачался с ноги на ногу – похоже, про затекшую конечность он сказал правду.

– Хорошо, – сказал он. – Но я ведь и пытаюсь бороться с врагом? Разве лицемер – не враг?

– Вы считаете, что лицемер – враг общества и заслуживает наказания? – спросила Коюн.

– Да, – твердо ответил Лютер. – Да, да и да.

– Хорошо, – согласилась Коюн. – Скажите, не по Орднунгу, а по вашей собственной совести, Вы считаете, что мы Вас задержали напрасно?

Лютер не ответил сразу. Он просто смотрел в глаза Коюн, словно надеясь «пересмотреть» ее, заставить отвести взгляд. Но Коюн взгляд не отводила.

– Да, – наконец сказал Лютер, при этом взгляд ее метнулся в сторону. – Меня можно считать врагом Системы, но не Гер… не Нойерайха. Если Вы защищаете Систему, то я виноват, но не перед….

– Не перед своей совестью, – кивнула Коюн. – И Вы не лицемер. Вы всегда честны. Особенно когда обличаете других?

Лютер смутился, даже взгляд отвел:

– Я… стараюсь. Во всяком случае, я всячески стремлюсь называть белое белым, а черное черным – даже там, где это опасно. Потому я тут.

– Вы тут не поэтому, – парировала Коюн. – Говорить правду у нас не преступление. Это долг, или, если хотите, естественное состояние гражданина…

– Отчего же граждане не говорят правды? – спросил Лютер. – Отчего прикрывают свою грязь вашим орднунгом, оправдывают им свои преступления, свои подлости и низменные страстишки?

Коюн мысленно поставила еще одну галочку – искренность, с которой говорил Лютер, явно имела какую-то важную подоплеку.

– Хотите узнать ответ на этот вопрос? – спросила она. Лютер машинально кивнул. – Тогда Вам придется встретиться кое с кем, и эта встреча может Вас не обрадовать. Давайте вернемся к самому началу нашего с Вами общения. Итак, Вы узнали, что я нахожусь в рассматриваемом статусе. Чтобы было понятно – то, что я Вам сейчас расскажу, задокументировано, и я могу подтвердить документами каждое свое слово.

Почти год назад я была на Вашем месте. Мое преступление было аналогичным Вашему. Я распространяла информацию, сначала в Сети, потом – и в личных контактах. И меня взяли с поличным. Решение тройки было неоднозначным, и это было не случайностью – с тех пор я узнала множество историй, похожих на мою, и все они похожи настолько, что мы можем говорить об определенной закономерности. В Вашем случае ведь решение тройки тоже было неоднозначным?