Алекс Вурхисс
Désenchantée: [Dés] obéissance


– Вот бестолковая! – улыбнулась Грета. – Интересен он не только своей мармызкой, за которую любой западный глянец выложит хорошую сумму с шестью – семью нулями[22 - После краха нескольких криптовалютных пирамид почти все валюты мира сильно просели, и особенно – резервные валюты МВБ. В 2030 году тысяча долларов имеет ту же покупательную способность, что один доллар 2010 года;]. За этой внешностью скрывается незаурядный ум, увы, работающий в неправильном направлении. Этот юноша – один из теоретиков «молодого сопротивления». Заражен либеральной чушью по самое не могу, я пентоталом проверила уже, но не дурак, судя по всему. По крайней мере, я думаю, что не дурак, а так это, или нет, предстоит выяснить тебе, милая.

– Почему мне? – вырвалось у Коюн. – То есть, я, конечно, понимаю, почему, но…

– Что «но»? – прищурилась Грета. – Не хочешь пачкаться? Я, по-твоему, могу хоть по уши в грязь залезть, а ты будешь ждать меня на берегу с мочалочкой, да?

– Нет, – потупилась Коюн, хотя отчасти это было правдой. – Если бы я так думала, я не была бы здесь. Но зачем заставлять меня делать все это? Я была такой, как он, еще и года не прошло. Зачем….

Грета вздохнула, щелкнула пальцами по носу голограммы, и та завертелась вокруг своей оси, как юла. Выглядело это комично, но ни Грете, ни Коюн не хотелось смеяться.

– Потому, милая, что ты все неправильно понимаешь, – сказала она. – Ты думаешь, что я хочу ломать тебя. Ты верно заметила – он такой же, какой была ты год назад. Ты думаешь, что я проверяю твою лояльность. А может, дело не в тебе?

Вот возьмусь я сейчас за него. Но он – не маленькая и беззащитная Коюн, он – Хызыр[23 - Игра слов: Коюн (тур.) – овца; хызыр (тур.) – волк.]. Он мужчина, хищник, враг. С ним можно бороться, даже если он объективно слабее. Я не стану его слушать. Я не стану вникать в его мысли и сочувствовать ему. Я буду его ломать. Сразу и безапелляционно. Ты этого хочешь?

– Нет, конечно, – покачала головой Коюн. – Но… разве мы не должны… разве наша цель заключается не в том, чтобы сломать, подавить, расплющить?

Грета достала из кармана пачку сигарет – новых, под названием «Империум. Дрезден». Табачная промышленность Нойерайха потянулась за остальной экономикой – отечественные сигареты, внезапно, стали вполне приемлемыми. Не такими хорошими, как кубинские, но вполне ничего, получше того, что под прославленными брэндами гнали на рынок англичане и французы.

– Стереотипы, – сказала она, не глядя на Коюн и распечатывая пачку, – beschissen liberale Klischees, как я уже от них устала! Какого чёрта вы все пытаетесь увидеть в нас эсэсовцев? Хотя в моём случае это было бы гестапо, наверно. Да, у нас похожая организация, но ведь доктрины-то разные? Милая, как, по-твоему, зачем я мучаюсь с этими beschissen Implanates, если полковник Кольт давно придумал куда более эффективное средство от человеческой тупости, а другой полковник, Максим, сделал универсальный агрегат против массовых заблуждений? На кой нам нужно все это, включая Дезашанте? Мы не маньяки и не безумцы. Нам не доставляют удовольствия страдания. Просто общество больное, и кто-то должен его лечить. И мы лечим. Лечим, а не калечим. Нам не нужны биороботы, рабы и сломанные люди. Нам нужны такие, как ты.

– Как я? – удивилась Коюн. – А какая я?

– Свободная, – ответила Грета. Сигарету она отложила, так и не подкурив, спрыгнула с уголка стола, на котором сидела и подошла к Коюн, так и стоявшей у клеточки. Попугай, на удивление, успокоился, хотя, как правило, если он не спал, то нервничал. – Умная. И очень красивая.

– Боюсь, это видишь только ты, – тихо сказала Коюн. – Ты любишь меня, ты, но не Нойерайх.

– А что такое Нойерайх? – спросила Грета. – Что это? Я тебе скажу. Нойерайх – это я. Это герр Эрих, герр Вольф, фрау Обергешенк, фрау Магда и даже маленькая Коюн. И если я говорю тебе, что люблю тебя – то это значит, что тебя любит весь Нойерайх.

Она обняла Коюн, притянув ее к себе. Девушка не сопротивлялась, наоборот, она даже подалась навстречу, словно только и ожидала этого.

– Но я все равно люблю тебя сильнее, – прошептала Грета, щекоча дыханием кожу на губах Коюн. А та заметила, что глаза ее рангхохера вновь стали изумрудно-зелеными, словно и не было в них никакой серости….

– Не больше, чем я тебя, – ответила Коюн, и позволила их губам соприкоснуться.

* * *

Специальным имплантатом для ускоренного усвоения информации Коюн пока не успела обзавестись, потому добросовестно убила полчаса на то, чтобы ознакомиться с делом Лютера с красивой и аристократичной фамилией фон Юнгинген Мало того, что у этого мерзавца оказалась смазливая внешность, так еще и имечко ей под стать. Лютер…

Лютер был орднунг-менш; его отец Адольф был одним из видных деятелей идеологического отдела Партай, хотя последнее время отошел от дел, мучимый сахарным диабетом. До ЕА Адольф фон Юнгинген держал ультраправый интернет-ресурс, исправно платил штрафы за свои публикации, пару раз отсидел, от чего, собственно, у него и обострился диабет. В ЕА участвовал, в основном, осуществляя информационную поддержку, хотя и рвался на передовую. Сын изучал юриспруденцию и интернет-журналистику в Мюнхене, и, похоже, убеждений папы не разделял, хоть открыто и не выступал с противоположных позиций… до недавнего времени.

Писал, правда, философские эссешки, хм, внезапно, контрлиберальные – отчего и проскочил в орднунг-менши без зацепок по ведомству герра Шмидта. Партай – не партай, но явную гниль Вольф отсеивал железно. Интересно… что ж на него так повлияло? В 01ЕА, как раз после годовщины, появилась первая статья блоггера с никнеймом Макс унд Мориц. «Новые лица лицемеров». Ресурс, ясное дело, заблокировали сразу же, когда установили личность Макса с Морицем, но у Коюн был доступ к залоченному контенту, и она им воспользовалась, чтобы почитать, что же там такого крамольного.

М-да… если все это рассматривать всерьез, дело тянуло, как минимум, на категорию бэ, если вообще не на а. Последние статьи содержали уже неприкрытые призывы к свержению Партай. «Я обвиняю их. Они говорят о народной власти, о том, что живут и работают на благо немецкого народа – но держат этот народ в чёрном деле неокастовой системы. Заставляют людей жить впроголодь, стимулируют искусственный дефицит с помощью системы распределителей, тотально контролируют всех членов общества, подслушивая, подсматривая, залезая в мысли с помощью своих имплантатов и сыворотки правды». Досталось всем – и Райхсфюреру, «который не стесняется жить в роскоши и дарить дворцы своим подпевалам», и герру Вольфу, «извергу с холодными глазами, для которого человеческая жизнь не стоит марки», и фрау Магде «рупору конфетно-букетной пропаганды, размягчающей мозги», и даже Грете, «черному ангелу Моабита, питающемуся страданиями своих жертв»…

Коюн скрипнула зубами от злости, но потом, вдруг, подумала, что сама в своих мыслях не так давно применяла схожие эпитеты – и почувствовала, что краснеет. Стоп, гнев здесь не лучший советчик. Дознавателю ни в коем случае нельзя гневаться, он должен быть абсолютно беспристрастен… что у нас в процессуальной части? Так, связей с иностранными агитационными структурами не выявлено, а если не выявлено, значит их нет. Пациент утверждает, что все, изложенное им, является «плодом его собственных размышлений» … отлично. Как там говорил старина Сенека? Errare humanum est. Вот это и будет наша точка опоры. Честно говоря, если бы не этот пассаж про Грету, в несправедливости которого Коюн, знающая Грету так близко, как никто из живущих, была убеждена, возможно, она бы даже согласилась с выводами одинокого блоггера.

Со стороны утверждения Лютера казались безупречными, но Коюн знала ситуацию не со стороны, а изнутри, и от несправедливости выводов Лютера у нее даже горло перехватило. Тоже мне, аналитик хренов! Он не слышал, как Грета среди ночи кричит, вновь и вновь переживая какие-то страшные моменты своей жизни, и не только своей. Грета говорила во сне, об этом в Нойерайхе не знал никто, кроме Коюн. Но эти короткие, оборванные фразы на многое открыли бывшей узнице глаза. Хотя она никогда не позволяла Грете слишком долго быть в сонном отчаяньи, всегда стараясь обнять и успокоить свою бывшую тюремщицу.

Коюн убрала досье «ниспровергателя», прикрыла глаза и задумалась. Так она просидела минут пять-семь, выстраивая логику будущего разговора. А затем, распахнув глаза, отдала приказ привести подследственного в дознавательный блок номер девятнадцать – не потому, что остальные восемь блоков первого этажа были заняты. Просто он был ближе всего.

* * *

Средства, блокирующие агрессию узников, подобно женскому белью, с течением времени становились все изящнее. Деревянные колодки сменили железные кандалы; им на смену пришли стальные, с более тонкой, потому что более прочной цепочкой. Затем появились наручники – цепочка укоротилась, сам наручник стал тоньше и меньше но даже надежнее, чем толстый стальной. Потом цепочка исчезла вовсе, ее заменили датчики и мощные магниты, управляемые через инфракрасный пульт надсмотрщика.

А потом наручники получили искусственный интеллект – и превратились в шоковый браслет. Коюн улыбнулась, вспомнив, что подобные браслеты, есттественно, с совершенно другим наполнением, считаются среди «продвинутой молодежи» самым модным аксессуаром. Тот, что сейчас обнимал запястье Лютера, сильное, но при этом довольно изящное, выглядел не хуже самых популярных моделей…

…но мог убить его, если Коюн прикажет. Или жестоко пытать сутками, не позволяя ни расслабиться, ни умереть. Теоретически, меняя браслеты (заряда одного хватало на пять недель работы в «дежурном» режиме или неделю пыток), человеку можно было обеспечить непрерывную пытку до конца его дней. Из этого кибернетического ада не было возможности убежать даже в царство смерти – браслет следил и за состоянием организма пытуемого, не давая тому истощиться или впасть в криз, и за его намерениями, не позволяя даже помыслить о самоубийстве.

По данным российской разведки, подобные «вечные пытки» применяли американцы в филиппинских, канадских и колумбийских тюрьмах ЦРУ; китайцы говорили, что этим занимаются под руководством американских советников тайванскикие гоминьдановцы. Американцы в ответ обвиняли в том же Россию и Китай, но малоубедительно, хотя, возможно, у товарища Си подобные работы и проводились.

В Нойерайхе существовало орднунг-предписание по использованию шокового браслета, запрещавшее его использование в шоковом режиме более девяноста минут непрерывно или ста восьмидесяти в сутки. Если заключенный выходил за эти пределы, браслет деактивировали, а его самого запирали в изолятор. Попытки разбить или снять браслет, даже деактивированный, ни к чему не приводили – конструкция этого адского девайса была достаточно для этого надежна.

– Добрый день, Лютер, – улыбнулась Коюн, садясь за старый, вероятно, помнивший еще тёзку нынешнего Райхсфюрера по фамилии Хоннекер, а возможно – те времена, когда в Германии был не Райхсфюрер, а Рейхсфюрер, стола. – Меня зовут Коюн, и я буду вести Ваше дело.

– Вы не представились, – голос Лютера оказался мягким баритоном. – Разве Вы не должны назвать фамилию и звание?

– Хорошо, – продолжала улыбаться Коюн, присаживаясь на неудобный стул, ровесник стола. – Хеересюстицвахтмайстер цу райхсштрафабтайлунг Коюн, Эс-бэ[24 - Эс-бэ, допустимое сокращение от Status betrachtet, рассматриваемый статус. Рассматриваемый статус присваивался тем, по кому не было вынесено решения об определении их в одну из категорий (орднунг-менш, унтергебен-менш, раухенгестер), а также унтергебенам рсангхохеров, не вернувшим себе статус орднунг-менш;]. Так лучше?

Лютер уже был знаком с действием браслета, судя по тому как осторожно он переложил руку, чтобы скрестить пальцы на коленях:

– Вот как… выслуживаетесь, значит?

– Интересное наблюдение, – заметила Коюн. – Впрочем, еще интереснее наблюдать за тем, кто наблюдает. Вам это не приходило в голову?

– Не понимаю, о чем Вы, – кажется, ровный тон Коюн в сочетании с неожиданным отсутствием агрессии с ее стороны несколько выбил Лютера из колеи.

– Вы знаете, в чём Вас обвиняют? – спросила Коюн. Лютер поморщился:

– Кажется, это называется «порочный образ мышления». В общем, мыслепреступления, если вспомнить классику.

– Говорят, – задумчиво сказала Коюн, – что где-то на Дальнем востоке водится крохотная ящерица без ног. Она не ядовита, не агрессивна, но так похожа на змею, что все считают ее таковой, со всеми вытекающими последствиями. Вы читали Оруэлла, я тоже, но Вы идете схожесть там, где я вижу разницу. Давайте не будем пока навешивать ярлыки?

– Вы на меня навесили, – парировал Лютер.

– Пока нет, – ответила Коюн. – Мы пытаемся понять, кто такой Лютер фон Юнгинген.

Лютер поморщился, и Коюн мысленно отметила это.

– Тем не менее, свое абсурдное обвинение Вы мне выдвинули. И заперли здесь, надев эту иезуи… ай, ну хватит!

– Это не я, – Коюн с сочувствием смотрела на Лютера, очевидно, получившего разряд от шокового браслета, не сильный, но чувствительный. – У браслета есть свой собственный мозг, и он счел, что Вы проявляете агрессию. Он не анализировал смысл Ваших слов и не залезал в переплетение мыслей. Он просто следил за Вашими физическими кондициями. Привыкайте. Гневаться и лгать опасно для здоровья.

– Вот уж чего-чего, а лгать я не собираюсь, – насупился Лютер. – Собственно, в этом, на самом деле, я и виноват перед Вами…

– В том, что не лжете? – Коюн взяла со стола старенькую авторучку, Бог весть зачем лежавшую на нем – авторучками для записи в давно не пользовались даже в заштатных конторах какого-нибудь захолустья; но на складах Моабита лежали закупленные впрок десятки ящиков с авторучками, и виршафтмайстеры Райхсштрафабтайлунга регулярно раскладывали их в кабинетах… – Интересное мнение. А почему Вы так решили?

Лютер недоуменно уставился на Коюн:

– Разве Вы меня забрали не за мои публикации в Сети?