Алекс Вурхисс
Désenchantée: [Dés] obéissance


Они могли заниматься этим всю ночь, конечно, с перерывами, а после этого Вольф ехал в Моабит и максимум мог подремать в обед минут сорок пять. Он не чувствовал усталости, не чувствовал упадка сил….

– Я говорил тебе никогда так не делать? – строго спросил он.

– А то что будет? – дерзко ответила Магда.

– Столовая не предназначена для сексуальных утех, – Вольф сбросил китель, повесив его на спинку стула, отстегнул подтяжки, не соединенные вместе, и взял их в кулак.

– У тебя штаны спадут! – хихикнула Магда. Вольф подскочил к ней, схватил в охапку и бросил на стол так, чтобы не задеть посуду, хотя что-то со стола все равно упало. Он также подстраховал ее, чтобы она не ударилась о столешницу, а мягко навалилась на нее грудью и животом. Затем рванул вниз ее платье.

– Ай, что ты делаешь! – запричитала Магда с деланным возмущением. – Ты же его порвешь!

– Новое купишь, – рыкнул Вольф, срывая с Магды белье. – Я тебя научу, дерзкая девчонка!

Он размахнулся и опустил подтяжки на округлые ягодицы жены. Магда взвизгнула.

– Будешь знать… как меня провоцировать… – приговаривал Вольф. Магда пищала и хихикала, затем, извернувшись, и столкнув при этом на пол тарелку с недоеденной курицей, схватила своего истязателя за грудки, притягивая к себе, и буквально впилась поцелуем в его губы.

И только сейчас брюки Вольфа действительно оказались на полу, но вовсе не из-за отсутствия подтяжек….

ГЛАВА 2: Ангелы Моабита

– Милая, у меня к тебе есть дело.

Коюн вздрогнула. Юджин, сидевший у нее на предплечье, взлетел и заметался по клетке. Грета звала Коюн диснеевской принцессой – с тех пор, как та взялась ухаживать за ссыльными амадинами, птички настолько привыкли к ней, что часто садились ей на руку, когда она подсыпала им корм, подливала воду или чистила клетку. Бывало, захочет Коюн сменить поилку, засунет руку в клетку, а жертвы реинигунга тут как тут, усядутся ей на пальцы, и никуда перелетать не хотят, приходится стоять и ждать, пока бойкая натура пичужек не заставит их все-таки освободить тонкие пальцы турчанки.

Когда Райхсминистр безопасности сменил в отношении амадинов гнев на милость, Коюн малость приуныла, и Грета, в тайне от нее, решила найти ей нового питомца. А тут как раз попался брат нового любимца Вольфа. На палец Коюн он не помещался, но охотно устраивался у нее на плече или, как сейчас, на предплечье. Юджин оказался пугливым и нервным, и интеллектом, в отличие от брата, не блистал, выучив пока только два слова – «птичка» и «Грета». Иногда он их объединял, и Грету это умиляло. В конце концов, фамилия у нее вполне себе птичья[21 - Штайнадлер (нем.) – каменный орел;].

– Слушаю Вас, фройляйн рангхохер, – Коюн уже даже не обращала внимания на то, что отвечает Грете всегда по орднунгу. Это стало привычкой. Грета удовлетворенно кивнула. Ткнула в слот встроенного в письменный стол компьютера карту памяти, по привычке называемую флэшкой, хотя по сути являющуюся крохотным твердотельным винчестером и взмахом кисти включила устройство:

– Раз уж ты сама вызвалась быть моей помощницей, что я, конечно, всесторонне приветствую, пора подключать тебя к настоящему делу, милая.

Коюн, закрывая клетку, зябко поёжилась:

– Фройляйн рангхохер, можно как-то без этого обойтись?

– Как, милая? – спросила Грета. – Напомнить тебе, что ты мне говорила, когда вернулась?

– Я помню, – Коюн потупилась и покраснела. О, да, она помнила! Имплантат выходил трое суток. Три дня мучительной зубной боли, которую не перебивали даже самые сильные обезболивающие – их принес курьер – безымянный, хотя Коюн их не заказывала, да и не могла бы заказать: во-первых, у нее на них не было ни денег, ни талонов, во-вторых, достать их можно было только в спецраспределителе высокого уровня. Грета после уверяла, что это не она, что Нойерайх заботится о том, чтобы облегчить страдания своих граждан….

Отчасти, это было правдой: соцслужба действительно могла выслать орднунг-менш и даже унтергебен-менш те лекарства, что ему требовались – но лишь в рамках соцпакета, и по предписанию сертифицированного врача. У врача Коюн не была. Возможно, имплантат перед своей смертью и уведомил об этом Минздрав, но….

…но кетаминосодержащие обезболивающие точно не входили в соцпакет. Потому бритва Оккама безжалостно вырезала на этой посылке имя ее рангхохера.

Три дня Коюн провела на узкой кушетке, скорчившись в позе эмбриона, хотя боль локализировалась в области нижней челюсти. Но так все равно было удобнее. Может быть, благодаря райхскетану, лекарству от Греты, боль не мутила сознание, не мешала думать. Наоборот – она словно морозный ветер, выдувала из мозга все наносное, все ложное, весь самообман.

Коюн думала о себе. О том, кому она была нужна в этой жизни. Парень, который у нее был, отказался от нее, едва узнав, что ее замели. Ему это не помогло, то, что он был в той же ячейке, что и сама Коюн, выяснили еще до пентоталовой пробы. Ему присвоили категорию, поскольку сочли не опасным мямлей.

Коюн с сожалением признала, что так оно и было. Тот, кто затащил ее в «модную тусовку», на поверку оказавшуюся ячейкой «сопротивления», действительно оказался человекообразным желе. Даже не пытался помочь. Грета позволила ей ознакомиться с его показаниями – и первоначальными, и повторными. Он все слил, даже без пентотала, пентоталовая проба только подтвердила, что пел он складно…

Родители Коюн, к счастью, не пострадали за ее художества, но открестились от дочери моментально. Ее турок-папаша, чудом оказавшийся в свое время в орднунг-менш, поскольку еще до реинигунга тщательно избегал общения с диаспорой, слишком трусился над своим статусом, а мать, по бумагам немка, на деле же – тоже полукровка, во всем следовала мужу. Они официально отреклись от Коюн и подтвердили это под пентоталом. Точнее, подтвердил отец, а мать… а ответы матери сочли приемлемыми для сохранения статуса.

(«Милая, нормальная мать не может отказаться от ребенка, – пояснила Грета, – на словах откажется, но в душе все равно не разорвет ниточку. Мы это знаем, мы не видим в этом ничего зазорного. Твоя мать любит тебя, но геройствовать ради этой любви не будет»)

Друзья? Соученики? Те, кто был поближе, прошли пентотал. Троих взяли, одного из них Коюн даже не вспомнила, как ни пыталась – трал райхсполицай имел очень широкий захват. Остальные тоже отказались от нее, как от зачумленной – кто из убеждений, кто из страха. Руководителя ячейки тоже взяли, но увы – ячейка оказалась слепой, инструкции милый дедушка-преподаватель получал от старого друга из Брюсселя. Не так давно «старый друг», правда, тоже оказался в лапках Греты, и теперь эти два седобородых патриарха науки и либерализма смогут вдоволь пообщаться на Дезашанте.

Итак, Коюн лежала, скорчившись, и думала о том, кто есть кто и кто был кем в ее жизни. Она сознательно игнорировала результаты пентоталовых проб и допросов Греты. Не потому, что не верила им, а… неизвестно почему. Она рассматривала свои отношения с родителями, с парнем, с друзьями до того, как все случилось.

И с ужасом понимала, что близких людей у нее не было вообще. Это так странно – она всегда была окружена людьми, она, скорее, была компанейской девочкой, чем тихоней, несмотря на характер. Вокруг нее было много людей, но стоило ей попасть в беду, как выяснилось, что это даже и не люди, а тени, призраки! А безжалостный голос Греты в глубине подсознания говорил: такова цена либеральных чувств. Политкоректная любовь – это не любовь; любовь тоталитарна по своей природе. И не важно, какая это любовь – мужчины к женщине или женщины к мужчине, родителя к ребенку или ребенка к родителю, друзей… – настоящая любовь всегда ревностна и тоталитарна.

Как любовь Греты. Коюн не была слепой, она видела слезы, которым ее тюремщица не дала пролиться в ее присутствии, видела боль, плещущуюся там, в глубине ее пронзительных зеленоватых глаз, посеревших в минуту их расставания….

Это было настоящее чувство. Если бы Грета была на месте Джори, которого Коюн некогда считала своим парнем, она по камушку разнесла бы Моабит, чтобы достать свою возлюбленную. Коюн не сомневалась в этом. Ей нравится власть, но она твердо знает цену, которую за власть платишь. Цена эта – ответственность; но не просто ответственность. Не слово, которое вполне может быть бюрократическим термином, не значащим ничего. Ответственность уровня принципа Талиона, ответственность жестокая к себе и другим… когда волны бреда на короткое время накатили на Коюн, она вновь и вновь видела обесцвечивающиеся слезами глаза Коюн – и пристальный взгляд Райхсфюрера с портрета в ее кабинете.

Око за око. Зуб за зуб.

Кто ее любил больше, чем Грета? Кто готов был чем-то пожертвовать ради нее? Грета могла не отпускать ее. Более того, она даже не имела права отпустить ее. Ни по каким соображениям. Не факт, что у этого не будет последствий. Вольф Шмидт, этот страшный человек, страшный, прежде всего, своим вечным спокойствием скалы, наверняка заметит ее отсутствие. Грета имеет власть над Коюн, но Вольф имеет власть над Гретой. И зуб на нее – за их с его женой выходку.

Зуб за зуб. Око за око.

Она свободна. Она может идти куда хочет – и куда она пойдет? На миг Коюн захотелось встретиться с Шейлой, но она понимала, что это было не реально. Шейла сейчас у Райхсфюрера, в сверхохраняемом районе Тейгель, Коюн туда не пустят с любыми документами. Пожалуй, Шейла могла бы что-то ей посоветовать, подсказать, какой сделать выбор. А выбор у Коюн был, и пугал ее куда больше, чем даже Дезашанте.

Она могла уйти. Уехать. Электропоезд Народного электротранспорта довезет ее до Фрайбурга, там можно перейти в Швейцарию. Выход не был перекрыт – зачем? В этой стране есть те, кто не хотят бежать и те, кто не могут хотеть бежать, зачем же держать границу на замке изнутри?

Она могла уехать, и… что дальше? Начать новую жизнь? Опять окружить себя тенями, которые исчезнут при первом порыве ледяного ветра беды? Опять погрузиться в привычную до незаметности ложь мира, которая за пределами Нойерайха еще и помножена на толерантность и либерализм, которые тоже насквозь лживы?

Но как довольствоваться ложью, когда уже знаешь правду? Коюн вспомнила встреченный еще до реинигунга в соцсетях мем: самые лучшие глаза это глаза того, кто тебя любит. И она уже заглянула в эти глаза. Да, может, сама она Грету не любила. Может, и ненавидела. Это не важно.

А важно то, что ее любила Грета, и это была не привычная ложь либеральных ихьлибедихов, это была правда глаз, из которых не выпускают слезы при расставании. И что, жить во лжи, слышать, видеть ложь, чувствовать ложь губами – и вспоминать правду этиг глаз, которые, может быть, никогда больше не станут светиться изумрудом, как светились при виде Коюн?

И был другой выбор – вернуться. Вернуться унтергебеном фроляйн Греты. Это предполагало ответственность. Да, внезапно поняла Коюн. Раб не больше господина. Свою власть и свою ответственность имеют и рангхохер, и унтергебен. Ее ответственностью будет жить по их правилам, по тем правилам, которые она всегда ненавидела. По ее правилам.

Ее властью будет вернуть изумрудный свет глазам Греты.

Имплантат вышел ночью, она его едва не проглотила, но вовремя сплюнула уродливую шишкообразную массу в пустую банку от арахисовой пасты. Еще день она пролежала почти в бреду; с утра ее навестил дрон министерства здравоохранения, осмотрел и обработал рану во рту, сделал два укола и забрал банку с трупиком имплантата.

К вечеру она могла встать. Вода, которую она заготовила до того, как боль стала невыносимой, почти закончилась. Коюн добралась до ванной, попила, затем приняла душ. Взглянула в зеркало – оттуда на нее посмотрела непривычно бледная девушка с угольно-черными кругами под глазами.

И тогда она приняла решение.

* * *

– Ну, а раз помнишь, фроляйн унтергебен, пора тебе вливаться в стройную семью сатрапов и палачей, – улыбнулась Грета, щелкнув пальцами в термен-клавиатуру. На экране возник образ… Коюн подумала, что этот молодой человек мог бы быть фотомоделью. Или поп-звездой. Или актером в молодежных сериалах, снимавшихся до реинигунга. А еще точнее – задолго до реинигунга; непосредственно перед ЕА в моде были другие типажи, более слащавые и андрогинные, чем этот брюнет. С другой стороны, для современных голопостановок юноша был через чур изящен. Кого он мог бы сыграть в фильмах, выпускавшихся под патронатом фрау Магды? Разве что какого-нибудь дирижера или композитора – Коюн слышала, что народная киностудия имени Ленни Риффеншталь как раз снимает полный метр «Молодой Вагнер». Интересно будет взглянуть.

– Вы решили проверить меня на ориентацию, фроляйн рангхохер? – с тонкой иронией спросила Коюн. – Я и не отрицала, что бисексуальна. С другой стороны, секс без отношений меня не интересовал никогда и не интересует сейчас, так что мимо кассы.

– Дурочка, – фыркнула Грета. – Зачем мне тебя проверять? То, что ты сделала, вернувшись ко мне, уже говорит само за себя. Не в этом дело. Видишь ли, это очень интересный молодой человек…

– Я заметила, – кивнула Коюн.