Текст книги

Ник Перумов
Зона магов

Зона магов
Ник Перумов

Третья книга из цикла "Техномагия, оставшаяся недописанной". Над планетой кланов кипел бой: вождь Твердислав и координатор Исайя против бывшей подруги Твердислава Джейаны Неистовой. Один из кораблей погиб или получил попадание – неясно, какой. Твердислав и координатор Исайя оказываются в странном мире, нелепом и несообразном, словно созданным чьим-то больным воображением; им предстоит отыскать своё место в нём и понять, можно ли вернуться…

Место, куда он приехал, было дурным, сразу видно. Низкий подтопленный ольшанник, островки невысокой земли, утопки, как называли их местные обитатели. Густые подушки серого мха, словно смертные подголовники – такие кладут в домовины женщинам. Деревья ещё живы, то тут, то там попадались скривившиеся, словно от боли, сосны. Многие уже повалились – болото наступало на здоровый лес и это наступало не простое болото. Кое-где мёртвые комли изглодал огонь – наивная попытка поселян и здешнего комеса хоть как-то противостоять угрозе. Нет, нет, разумеется, не болоту.

Тёплый день, тихо, лишь ветер слабо шелестел осокорем. Сочные стебли лихолиста злорадно перешёптывались, и пробиравшийся через хмарть человек то и дело останавливался, болезненно морщился, к чему-то прислушиваясь.

Плечи человека окутывал плотный чёрный плащ, видавший виды, во многих местах кое-как заштопанный и залатанный. Некоторые заплаты имели весьма странный вид – в ход пошли обрывки старых кольчуг, так что в складках одежды частенько мелькал металл. Каким-то образом всё это сооружение ухитрялось не звякать при ходьбе.

Человек сумел выбраться на сухое лишь в самом сердце заболоченного леса. Вокруг воздвигся настоящий заплот из мёртвых поваленных деревьев, почтит в человеческий рост вздыбились заросли хвостатки; молодые гидры нагло поднимали головы над чёрными застойными лужами.

Путник оказался на островке несколько больше простых утопок, хотя и длинны-то в нём не сочлось бы и четырёх десятков шагов. Здесь явно постарались чьи-то руки. Или, впрочем, лапы. Стволы по окружности островка аккуратно подрублены на высоте человеческого роста и обломаны, так, чтобы комль оставался бы сцеплен с пнём. Мелкие ветки обрублены, побольше – заострены и концы обожжены. Да ещё и набиты многочисленные колья, тоже смотревшие в грудь пришельцу. Пространство меж стволами перекрыто плетнями, шипастыми ветками отравника, стянуто вервием из полос дроковой коры – здесь укреплялись всерьёз, конечно, не против настоящей армии. Настоящая армия, впрочем, сюда бы просто не полезла. Разбежалась бы, завывая от ужаса, а рискнувшего отдать подобный приказ командира просто распяла бы на первом попавшемся дереве.

Пахло гнилью, старой корой, острым диким луком – на болотах он не растёт, верно, высадили бывшие хозяева этого места. Пахло и ещё чем-то сладковатым, словно здесь когда-то давно вываривали корни осокоря, якобы богатые сахаром.

Человек осторожно перебрался через засеку, брезгливо волоча за собой мокрый по подолу плащ. Оружия он при себе не носил, широкий нож на кожаном поясе – скорее обычная снасть странствующего через леса, а не средство расправы с себе подобными.

В самой середине сухого пространства высилось нечто вроде бобровой хатки, только выстроенной почему-то далеко от воды. Вниз вёл узкий наклонный ход. Из дыры тянуло тухлятиной.

Человек с отвращением покачал головой. Достал нож, срезал несколько веток и принялся плести нечто вроде грубой пятиугольной люльи, каким ребятишки играют в «зацепи-сохрани». Сплёл, полез за пазуху, извлёк небольшой плоский пузырёк коричневого стекла, аккуратно капнул на каждый из пяти углов получившегося плетения и что было силы зашвырнул своё «изделие» в тёмный лаз. Выдернул нож, остриём поспешно очертил круг, встал в него и застыл, скрестив на груди руки. Тусклое солнце нехотя блеснуло на серой стали широкого клинка, испещрённого грубо прокованными пупырчатыми рунами.

Некоторое время спустя из-под земли послышался писк, словно несколько сотен крыс устроили там отчаянную битву. Крыша из плотно сложенных веток и кусков дёрна заходила ходуном, с громким треском разлетелась в самой середине, наружу высунулась гротексно-человеческая рожа: плоская, с широко разинутыми круглыми глазами, свойственными скорее ночному обитателю, вывернутыми наизнанку и смотрящими вперёд ноздрями, исполосованная белесыми шрамами. Рожа широко распахнула рот, наполненный мелкими остренькими зубами, торчавшими аж в три ряда, и истошно заголосила.

Человек вновь поморщился, вкладывая кинжал в ножны и зажимая ладонями уши.

Из лаза тем временем медленно поползли струйки дыма, лениво, словно упираясь. Невидимые крысы продолжали отчаянно пищать.

Дым отвратительно вонял, горелым пером, мокрой тлеющей шерстью, псиной и ещё чем-то куда хуже псины. Сладковатый запах стал почти нестерпим.

– Боооольно! – наконец прорезалось в вое плосколицей твари нечто осмысленное. – Всё отдам! Всё! Пощади!.. Всё твоё будет!

– Говори слово, – невозмутимо бросил стоявший в круге человек, опять извлекая широкий нож и со скучающим видом им поигрывая.

– Ы-ы-ы-ы! Ее-е-ет!

– Отказываешься, значит? – меланхолично бросил человек, отворачиваясь от явно застрявшей в крыше своего жилища твари.

Болотный обитатель завертел уродливой лысой башкой, задёргался, затрепыхался, но невидимые путы держали крепко. На жуткой физиономии существа смешивались сейчас и му?ка, и отчаяние, из круглых глаз текли крупные желтоватые слёзы.

– Плачешь? – человек нагнулся, поднял что-то с земли, выдирая из-под плотно налезшего слоя мха. – Они вот тоже плакали.

Руки его в грубых перчатках чёрной кожи держали небольшой человеческий череп – скорее всего, ребёнка. Левая височная кость была размозжена.

Желтолицый задергался, пытаясь разметать крышу, но подпиравшие подбородок ветки держали крепко, неожиданно обретя прочность стальных оков.

– Поплачь, поплачь, – сухо сказал человек, поддёргивая рукав куртки. – В последний раз плачешь.

– Пощады-ы-ы… – выло существо, однако его мучитель лишь холодно, без всяких эмоций, качал головой. Правда, по его вискам тоже катился пот, а кулаки несколько раз судорожно сжались, словно от боли. Пленный и вроде бы как беспомощный враг сдаваться не собирался.

Крысиный отчаянный писк внезапно сменился каким-то надрывным, ввинчивающимся в мозг визгом, сотен и сотен тонких, на самом пределе слышимого голосов; лес пошатнулся, всплеснулась вода в чёрных бочагах, незримая рука вмяла во мхи нагло задранные стебли хвостовок, с натужным треском стали рушиться надломленные стволы в засеке. Человек застонал, вскидывая ладони к вискам, и тут из лаза, сочащегося дымом – густым и тяжёлым, словно смешанная с гноем сукровица – выметнулась волна существ, карикатурных помесей человека и крысы, и размером не больше крысы, с голыми розовыми хвостами. Большая часть созданий выглядело весьма неважно – у кого горела шёрстка на загривке, у кого хвосты распадались ошмётками стремительно гниющей и отваливающейся на ходу кожи, у кого из развороченных, невесть чем нанесённых ран, торчали обломки почему-то обугленных костей.

Однако ярости и жажды убивать хватило бы на большое людское войско.

Свора бросилась к очерченному рунным клинком вокруг человека кругу, бросилась и с визгом было отступила; кое-кто самый ретивый уже корчился на окровавленном, вымазанным какой-то зелёной мерзостью мху – животы распороты, кишки наружу. Однако застрявший в собственной крыше див завыл, заверещал и загукал на совершенно неведомом языке, и тварюшки, вереща, дружно кинулись вперёд. Уродливые тельца лопались, едва они оказывались над зачарованным кругом, мутная, дымящаяся кровь выплёскивалась длинными языками, словно магия в единый миг выжимала из созданий все жизненные соки; и следующие ряды ухитрялись продвинуться чуть дальше незадачливых собратьев.

Человек застонал, потом зарычал ничуть не хуже болотного дива. Зашатался, срывая завязки плаща и слепо отбрасывая в сторону. Словно газыри, на куртке тянулся ряд вставленных в кожаные гнёзда флаконов, пальцы слепо вцепились в один, крайний, непроглядно-чёрный, сорвали осургученную пробку. Рука широко размахнулась, за скляницей тянулся веер тяжёлых маслянистых брызг. И совершенно чёрных.

Капли на лету начинали преображаться, трансформируясь в подобие трёхзубых гарпуньих насадок. Во множество таких насадок. На лезущих через отпорный круг бестий обрушился настоящий колючий дождь – каждый «гарпун» намертво пришпиливал к земле пять, шесть, а то и семь созданий. Воронёные острия впивались в тело, круглая и плоская пятка давила, плющила и впечатывала в твердь.

Не минуло и пяти ударов сердца, как всё было кончено. Человек стоял посреди широкого серо-красно-чёрного пятна. Крысокарлы были мертвы, все до единого, и болотный гад только и мог в изумлённом молчании пялиться на свершившееся побоище. Он, похоже, забыл даже о боли.

Маг, однако, не забыл. Оправился он не сразу, долго тёр лицо, промывал глазницы снадобьем из плоской фляжки – а когда наконец взглянул на завязшую тварь, та мигом распорола тишину таким визгом, что впору было оглохнуть.

– Сладко? – прохрипел человек, и теперь его голос уже не казался ни холодным, ни сдержанным. – Сладко? А будет ещё лучше. Я тебе это о… обещаю. – Он скривился, хватаясь за бок.

Див выл. Боль в этом вое раздирала кости, щепила их, добираясь до тёмно-алого мозга, кожа на лысом черепе твари начала лопаться, трещины истекали густой коричневой жижей.

– Ну, помогли тебе твои поскрёбыши?… – продолжал меж тем хрипеть человек. – Не помогли. И ни в жисть не помогут. Хоть я на них и потратился, – он потряс опустевшим флаконом. – Так что говори слово.

– А… отпустишь?… – донеслось до человека в промежутках между взвизгиваниями.

– Отпущу, – лицо мага дёрнулось. – Но из этих мест изгоню. Довольно ты тут порезвился. Спрысну тут вот этим… – подрагивающие пальцы выудили из обвязки ещё один флакон. – Не вернёшься. Давай, говори. Крыть тебе больше нечем.

Уродливая башка дива повертелась ещё из стороны в сторону. Но внизу трудилась какая-то уж больно едучая магия – и, не выдержав, тварь наконец заорала, засвиристела, завыла на добрый десяток голосов. Непосвящённое ухо не поняло бы просто ничего.

– Славно, славно, – человек перевёл дух, кадык дрогнул. – Не соврал… надо же. Ладно. Молодец, – ухмылка чародея стала совершенно отвратной.

– А-атпустишь? – с надеждой промямлило существо.

– Угу, – кивнул чародей. Шагнул ближе к диву, левой рукой вытягивая из газыря новую стекляницу. – Башку подними. Мне ошейник твой ослабить надо.

Желтолицый с готовностью задрал круглый подбородок, открывая глотку, всю в морщинстых складках, усеянных мелкими шипами.

Правой рукой человек молча врубил широкое лезвие тесака диву под подбородок. Удар получился так себе, боевые искусства среди талантов чародея явно не числились. Клинок рассёк гортань и позвоночный столб, острие вышло наружу. Оскалившись волком, человек налёг на рукоять, проворачивая оружие в ране.

Див засипел, коричневая кровь вскипела, запузырилась по краям раны, хлынула потоком на жердяную крышу хатки, и ветви мгновенно задымились. Глаза чуда вылезли из орбит, челюсть клацнула – последняя судорога не как у человека расположенных мускулов. Но ни прохрипеть, ни пробулькать, ни прошипеть излюбленное у нечисти предсмертное проклятье он не успел. По круглым глазам кто-то словно мазнул мутью. Круглая башка запрокинулась, жуткая рана открылась, словно рот в последнем отчаянном крике.

Чародей вновь подобрал оброненный раньше череп погубленного болотником ребёнка, аккуратно завернул в белый плат и спрятал. Рассовал по вставками фиалы. Долго и нудно выводил на земле не один, а сразу три концентрических круга – наверное, требовалась нешуточная защита.

Глубоко вдохнул, сорвал перчатки, нервно вытер вспотевшие ладони. Облизнул пересохшие губы. И – точно так же, как див, загукал, заверещал, завыл, оглашая затопленный лес словом убитого болотника.

Земля затряслась, заходила ходуном, с треском ломались стволы поваленных сосен, точно их крошила невидимая великанская рука. Из бочагов выметнулись бледные головы гидр, шеи мотались из стороны в сторону, белесая плоть лопалась, словно перезревшие дыни, и стражи островка умирали, так и не исполнив свой долг. На месте хатки болотника взвился настоящий смерч, вверх летели дёрн, сучья, комки земли, изодранные пласты мха. Тело самого дива распалось серым пеплом, кости и плоть мгновенно истлели, словно пролежав так много даже не дней, а лет.

Чародей скорчился внутри своего защитного круга, невольно нагибая голову и прикрывая руками затылок. Летящие во все стороны сучья с обломками отскакивали от невидимой стены; где-то далеко, на соседней островине за моховым мостом тоскливо взвыл ещё какой-то гнусаво-гнусный голос, словно оплакивая смерть собрата.

А когда всё стихло, на месте жилища дива осталась широкая яма, настоящая воронка, быстро насасывающая воду. На дне – два цвета – белый и золотой. Белые кости жертв и золото алчно собиравшейся и бесполезно копившейся добычи.

Монеты, круглые и квадратные, с дырочками и восьмиугольником, полумесяцы и связки необработанных мелких самородков. Кубки, небольшие чаши, оправленные в серебро и золото рога, кулоны, цепочки, женские и мужские серьги, и так далее и тому подобное.