Текст книги

Игорь Поль
Ностальгия

– Хорошо, но мало, – комментирует Паркер.

– Эх, надо было на выстрел подпустить, – отзывается Чавес.

– Красота! Даже лес не попортили. – Это уже Калина.

– Трое на счет! – Крамер, как всегда, прагматичен.

– Тишина в эфире! – обрываю я начало возбужденного трепа.

Редкой цепью движемся вперед. До прибытия группы усиления оцепляем район. Пока лежим по кустам, приняв цвет прелых листьев, высоко над головой вертится робот-беспилотник, среагировавший на столкновение. Наконец взвод из дежурной роты сменяет нас. Батальонная разведка колдует над трупами, проводя идентификацию. С ними особист, с фирменным нейтральным выражением на физиономии. Иногда мне кажется, что особисты боятся, что их заподозрят в том, что они в чем-то похожи на обычных людей. И потому старательно изображают из себя невозмутимых истуканов.

Выдвигаемся дальше. На переправе через топкий ручеек оживает наушник.

– Лось-три, здесь Лось-ноль, прием, – бормочет взводный.

– Лось-три на связи, прием, – механически отзываюсь я, с трудом выдирая ногу из жирного ила.

– Лось-три, сообщаю, что вы отстаете от графика. Тридцать минут. Отметку «девять» вы должны были пройти полчаса назад.

Представляю, как лейтенант сейчас щурит свои красивые серые глаза, рассматривая глянец пижонской карты, расстеленной на коленях. Ох, с каким удовольствием я припечатал бы его прикладом по тупой физиономии! Мечты, мечты… Как можно более спокойно, даже с ленцой – пусть побесится, скотина, отвечаю:

– Лось-три – Лосю-ноль. Вас понял. Имели столкновение. Потерь нет.

– Лось-три, продолжать движение. – Голос взводного раздражен, я своего таки добился.– Придерживайтесь графика.

Что тут можно сказать? В морской пехоте не приняты оправдания.

– Шире шаг! – командую я. – Чавес головным.

На высоту два-восемь выходим раньше срока.

22

Космопорт – территория под прямым правлением Императора, он для планеты этакий кран с кислородом. Все в порядке – и поток грузов и пассажиров через несколько таких кранов вовсю струится в обе стороны. Малейшая политическая заминка – и краны отчего-то снижают свою пропускную способность, что немедленно вызывает к жизни корпоративные процессы урегулирования. Корпоративные – потому, что вся политика на Шеридане делается руками колониального бизнеса. Советы директоров и топ-менеджеры по-быстрому корректируют генеральный курс и формируют новые установки правительству. Пусть через постановления парламента, что создает видимость вертикали власти, но сути это не меняет – депутаты осознают, кто их выбрал и кто оплачивает их расходы. Деньги, точнее – очень большие деньги, решают все, и Император знает, как найти оптимальный путь к разрешению любого кризиса. Политическое противостояние всегда проще перевести в плоскость экономического дефолта. Мы гордимся своим Императором, своим стариком Генрихом, живи он вечно, что железной рукой крутит себе туда-сюда сотни таких кранов по всей обитаемой Вселенной. И знаем, что, когда воздействия крана недостаточно, он запросто крутит шеи. Нашими руками. А что, мы – всегда пожалуйста и с великим удовольствием… Господи, какая дрянь лезет в башку на службе, когда днями напролет торчишь в оцеплении под припекающим солнышком.

Космопорт «Шеридан-один» имени принца Альберта, в просторечии просто – «Первый», называться гражданским может с большой натяжкой. Больше половины его территории отдано под нужды военных. Стартовые столы для челноков, посадочные полосы, подземные ангары для авиации, точки противовоздушной и противокосмической обороны. Границы порта не видны невооруженным глазом. Они где-то там, на горизонте, за сотнями пакгаузов, грузовых терминалов, пузырей залов ожидания и труб пневмопоездов местного следования. За казармами гарнизона охраны и обслуживания. За рядами колючих спиралей, минных полей, эшелонированных рубежей обороны. Мы рассредоточены по бетонным окопчикам с короткими козырьками над ними, спинами к раскаленной туше грузового челнока, над головами едва заметный сухой ветерок трогает маскировочные сети, и держим под прицелом окрестные бетонно-трубопроводные джунгли. Дополнительный рубеж обороны, временный периметр на время высадки войск. Эти самые войска валятся на Шеридан нескончаемым потоком, так что нам частенько приходится ночевать прямо тут, в сотнях таких окопчиков, разбросанных вокруг стартовых столов по всему порту, не снимая брони и ужиная сухим пайком. В нескольких сотнях метров от наших позиций прямо на ровной, как стекло, палубе моргают грозные предупреждающие надписи «Стой! Запретная зона. Стреляют без предупреждения!».

На этот раз ждем начала выгрузки Триста пятой пехотной. Обхожу посты, слежу за тем, чтобы у бойцов не кончалась вода. В такие часы на первый план выходят какие-то обыденные мелочи, вроде нестерпимого желания облегчиться в самый неподходящий момент. По одному, строго по графику, отряжаю своих в гальюн для персонала, чей заглубленный в бетон круглый колпак торчит от нас в сотне метров. Фигурки цвета пыльного бетона бегом стекаются туда со всех сторон зоны оцепления.

Бауэр подходит в сопровождении Сото. Демонстрирует ротному свою расторопность и обязательность. Обходит посты каждые два часа. Как будто нельзя все увидеть через командирский такблок, не вставая с места. Меня уже тошнит от его делано-озабоченной рожи, но доклад делаю четко.

– Трюдо, твои что, гальюн решили штурмом взять? – ехидно интересуется взводный. – Как ни пойду мимо, они все время там.

– Никак нет, сэр! Облегчаются строго по графику, – отвечаю.

Краем глаза вижу, как подмигивает мне из-за лейтенантского плеча Сото. Типа: «Не дрейфь, Француз». Сото свой мужик. Из кадровых. Отодрать за дело или для профилактики может – мало не покажется, но попусту своего сержанта не тронет. «Ты делаешь все, как надо, – я делаю вид, что меня нет». Не то что этот резьбовой мудак. Взводный осматривает посты, даже спрыгивает в один из окопчиков, как раз туда, где разложил свою дуру наш императорский тезка. Иду за ним следом, рядом с невозмутимым Сото, сопровождаю проверяющего как положено. Мои мужики сосредоточенно пялятся перед собой поверх стволов, старательно изображая повышенное внимание, – кто его знает, что этому придурку в голову стукнет? Их порядком достали мои неувязки со взводным, и достается нам из-за этого частенько, но пока парни держатся. Не ворчат.

Блокада, объявленная Императором, почему-то не касается Английской зоны. Пока взводный ползает по окопчикам, краем глаза отмечаю, как на самой границе видимости с тяжелым рокотом поднимаются челноки «Дюпон Шеридан», раскрашенные в черно-желтые поперечные полосы, словно толстозадые осы. Это наблюдение как-то незаметно оседает в голове и навязчиво прокручивается в минуты, когда я позволяю себе присесть и глотнуть воды. Получается, Его Величество перекрыл кран избирательно. От размышлений о том, с чего бы это вдруг, начинает ломить виски. Определенно думать на службе – вредно.

Начало высадки каждой новой части – всегда занимательный спектакль. Наблюдать за ним интереснее, чем за одноногим акробатом в уличном цирке. Когда взводный уходит дальше, с удовольствием пользуюсь своим правом смотреть назад, в сторону челнока. Сначала поступает команда «Внимание всем постам: готовность к высадке». Техники из персонала прикомандированной части прекращают свою суету с трубами и шлангами. Прекращается беготня вокруг гальюна. Все на местах, все готовы нажать на курок, если хоть одна птичка сверху капнет. К спуску в подземную галерею, куда махина челнока втиснута так, что только круглый нос возвышается над бетоном, подъезжает группа наших офицеров. Один из них спускается вниз, прикладывает идентификационную карту к заранее раскрытому техническому лючку. С минуту колдует там, вводя дополнительные коды. Наконец створки грузового отсека начинают расходиться, открывая тусклое нутро транспорта. Без всяких изысков, со средневековым грохотом, грузовая аппарель рушится на бетон. И вот оно! Под марш Триста пятой пехотной, раздающийся из железных глубин, знаменная тройка в сияющей броне, с опущенными лицевыми пластинами, на деревянных ногах печатает шаг сначала по гулкому железу аппарели, потом, глухо, по бетону спуска. Оловянные солдатики несут в положении «на плечо» свои начищенные до солнечного блеска винтовки с примкнутыми штыками, их ноги синхронно поднимаются и с глухим стуком впечатываются в палубу, синий Императорский штандарт с белым орлом и номером части слегка подрагивает в такт их шагу, они тщательно подобраны по росту – одинаковые верзилы под два метра с прямыми спинами, руки знаменных четко отмахивают влево-к-груди, и они безукоризненным немецким шагом, на прогибающихся в обратную сторону суставах маршируют мимо наших совсем не торжественных, тусклых в своей мимикрирующей броне, усталых и потертых офицеров батальонного штаба, вскинувших руки к вискам в знак уважения к чужому знамени. За знаменной группой маршируют такие же сияющие и начищенные офицеры управления. За ними – почетный караул – малая коробка пять на пять. Триста пятая дивизия приветствует свою новую планету базирования. Знаменные делают четкий поворот, потом синхронно разворачиваются и исполняют танец с оружием – древко штандарта опускается на носок, винтовки взлетают, и с четким «клац-клац-клац-звяк» летают от плеча к груди, от груди в руку, от руки в сторону, из стороны к боку, пока наконец не успокаиваются у ноги. И все это время, пока строевые движения и четкие манипуляции с оружием завораживают взгляд, я думаю, какие же мы все-таки разные, мы – морпехи, безбашенные убийцы, сорвиголовы, из всей строевой подготовки только и способные, что ходить и бегать в ногу, и пехота, для которой шагистика не менее важна, чем умение стрелять и рыть окопы, и все равно я любуюсь игрой оружия и четкими поворотами тел и отдаю должное чужим традициям. Командир батальона тем временем докладывает сияющему, ни пылинки, командиру части о готовности к приему войск, и трюм начинает одну за одной выплевывать боевые машины, поротно уходящие на марш в сопровождении военной полиции и вертолетов поддержки. Одна из машин на мгновение приостанавливается у знаменной группы. Рык мотора, и, когда пар выхлопа рассеялся, палуба уже чиста.

Больше ничего интересного не ожидается. Теперь несколько часов будет одно и то же – разномастная техника, набитая людьми или грузами, бесконечной вереницей выползающая из необъятного брюха и уходящая за горизонт. Я спрыгиваю в окоп и возвращаюсь к своей обычной суете. Те солдатики, что высаживались тут раньше, были твердо уверены, что едут участвовать в масштабных учениях, максимально приближенных к боевой. Интересно, ребята из Триста пятой так же наивны?

23

Сидим в дежурке комендатуры. Мне сегодня выпало быть помощником дежурного, О'Хара – дежурный офицер восточного сектора. Мое отделение разбито на тройки, одна тройка – резерв и отдыхающая смена, две курсируют по городку. Наблюдать за почти мирной обустроенной жизнью вокруг, с ее уютными квартирками, работающими питейными заведениями и магазинами, красивыми и не очень женщинами на улицах, за людьми в чистой гражданской одежде, которые пьют-едят по распорядку, когда сам ты на службе и уже забыл, когда в последний раз спал нормально, – радость сомнительная. Наверное, поэтому мои то и дело задерживают бойцов, которые в подпитии или по глупости недостаточно четко отдали патрулю честь. То, что все задержанные – не из морской пехоты, говорит мне о том, что ребятки отрываются по программе вздрючивания побратимских родов войск. Флотских, пехоты, реже танкистов. Технарей авиакрыла, где дисциплины сроду как не бывало, метут пачками. Видимо, нашли рыбное место, где эти лохи бродят непугаными косяками. Подозреваю, что командиры групп соревнуются друг с другом, кто кого переплюнет. А скорее, народ просто развлекается в рамках дозволенного, у нас в последнее время туго с досугом. Не могу их за это судить, да и придраться формально не к чему, поэтому помалкиваю в тряпочку да улыбаюсь хитро в ответ на каждый новый рапорт. О'Хара ворчит, но исправно отправляет за задержанными джип с прикомандированной командой военной полиции. Эти ребята в своих дурацких белых касках никак не растворяются среди нас. Даже на тесном камбузе, во время торопливого обеда, когда очередной патруль, вернувшийся с маршрута, наспех глотает горячее рыбное варево, они не перемешиваются с нами. Сидят за отдельным столом и стучат ложками особнячком. Видимо, положение обязывает. Мы в друзья особо и не набиваемся. Когда нам случится быть в увольнении, если случится, кто-то из этих хмурых мордоворотов, возможно, будет бить наши головы дубинкой и волочь в комендатуру из-за расстегнутой не по уставу пуговицы. Начистить харю военному копу – во все времена доблесть немереная. Байки о подвигах отличившихся и сумевших безнаказанно унести ноги передаются от пополнения к пополнению.

Вот и сейчас недовольные копы во главе с капралом, играя желваками, в очередной – тысяча первый раз погрузились в джип и укатили за задержанным, в душе проклиная этих чокнутых «земноводных», так они зовут нас за глаза. Нам-то что: задержали, сдали – и гуляй себе дальше. А старшему команды военной полиции везти задержанных на гарнизонную гауптвахту, писать бумажки и стоять в очереди, ожидая, когда оформят задержанных с других участков. Отдыхающая смена храпит, не раздеваясь, на жестких шконках в кубрике для подвахтенных. И мы остаемся наедине с дежурным офицером. Делать особенно нечего, доклады от патрулей поступают своевременно, происшествий, слава господу, пока нет, и мы развлекаем себя болтовней.

– Как вас занесло в Корпус, мэм? – задаю я давно вертевшийся на языке вопрос.

– Окончила курсы офицеров резерва, потом офицерскую школу Корпуса, сокращенный курс, – просто отвечает О'Хара. – С университетским дипломом можно учиться по сокращенному курсу. До этого работала в управлении кадров «Дюпон Шеридан». Три года.

– Ничего, что я так любопытен, мэм? – осторожно интересуюсь я.

Мне снова и снова хочется говорить с этой непонятной женщиной. Меня просто распирает от сдерживаемого желания говорить с ней просто так, без повода и темы.

– Да ради бога, сержант, сколько угодно. Службе это не мешает. Вы ведь все равно не успокоитесь, пока не вызнаете мою биографию. Или пока я на вас не рявкну. Но смотреть потом остаток дежурства на вашу кислую физиономию – нет уж, увольте. Так что спрашивайте, Трюдо, не стесняйтесь. Сегодня вы психоаналитик. – О'Хара с рассеянной улыбкой говорит, не глядя на меня, ее взгляд прикован к пульту дежурного, где на голодисплее высвечиваются движущиеся отметки патрулей.

Мне немного досадно, что она говорит со мной таким тоном. Мое любопытство совсем другого толка. Меня не интересует ее биография офицера и командира, которую обычно стараются доводить до подчиненных для установления более тесного контакта. Эту информацию каждый подчиненный может свободно получить и сам, воспользовавшись личным терминалом в казарме. Я хочу понять, КАК такая женщина оказалась в Корпусе, а не какое военное училище ее выпустило. Но сформулировать вопрос правильно не позволяет субординация. Не хочу быть неверно понятым. Мыслимое ли это дело в Корпусе – флирт на службе?

Словно почувствовав мое состояние, О'Хара всем корпусом поворачивается ко мне на жестком крутящемся стуле. Перекидывает ногу за ногу, начищенный ботинок почти у колена, обхватывает голень сцепленными в замок руками. В этой откровенно неформальной позе, так несвойственной нашим офицерам, она без тени улыбки спрашивает у меня:

– А вы сами-то как оказались в Корпусе, Трюдо?

– Разве вы не читали мое личное дело? – парирую я.

– Читала. От корки до корки. Очень внимательно. И вовсе не из-за ваших масленых глазок, сержант. В мои обязанности входит изучение личных дел всех вновь прибывших. Но того, что меня интересует, там нет. Итак?

– Мэм, вы, наверное, и спите в форме? – спрашиваю я, тоже усаживаясь на стул и закидывая ногу на колено. – Вы можете иногда поболтать с человеком просто так, без занесения результатов в файл?

– Я и болтаю. Просто вы так зашорены, сержант, что относитесь ко мне как к хирургу, который вот-вот располосует вам брюхо. Говоря человеческим языком, я выказала любопытство. Думаете, офицер штаба не может полюбопытствовать без повода?

– Может, конечно. Извините мэм. – Мне становится неловко за свой демарш. Я вообще веду себя в ее присутствии дергано, что мне обычно несвойственно. – Налить вам кофе, мэм?

– У меня от него глаза на лоб скоро полезут. Плесните просто воды, если не затруднит… Спасибо, Трюдо.

Я передаю ей одноразовый стаканчик. Наливаю себе крепкой, остро пахнущей бурой жидкости, которую у нас тут называют «кофе». Не знаю, что в нее намешано, но благородным кофейным зерном тут и не пахнет. Зато глаза от напитка на лоб лезут, это точно. Стимулирует он так, что мертвый проснется.

– Я на Новом Торонто вырос, мэм. Отец – простой водила, здоровые такие поезда водил. Мать – медсестра. Куда там идти было? После школы – или в колледж, или как отец. В принципе он неплохо заколачивал. Работы хорошей мало было. Грязной – сколько угодно. А я в детстве такой был: что втемяшится – не выбьешь. Неинтересно мне было в колледже, вот и все. Отец прилично за меня вложил, учеба у нас там – закачаешься, как дорого. А мне не в кайф, и все тут. Однокашники сплошь средний класс, детишки белых воротничков, нос воротят, поговорить не с кем. А я – крестьянин крестьянином. Руки в мозолях – часто отцу с техникой помогал. Ну отучился полгода, экономику я изучал, решил – мир посмотрю. Перед отцом стыдно было – он такие деньги из-за меня терял. Дождался, пока он в рейс уехал, и дернул к вербовщику. Рассудил – коли денег на билет нет, то на халяву прокачусь. Прокатился вот…

– Обычная история, – покивала О'Хара. – А почему в Корпус? Можно было бы и полегче способ найти. Во вспомогательные войска или там в Национальную гвардию, к примеру.

– Да черт его знает… извините, мэм. Вербовщик башку задурил. Тебе, говорит, стандартный контракт, как всем болванам, или мужиком хочешь стать? Ну вот и стал. – Меня пробивает на невольный смех. Ставлю стаканчик в специальное углубление на столике возле пульта, чтобы не расплескать от смеха дымящуюся жидкость.

Лейтенант тоже улыбается. Улыбка у нее … стеснительная, что ли?.. Как будто улыбаться не привыкла. Взгляд ее странный и цепкий, я ощущаю, как она короткими уколами ощупывает мое лицо. Отвлекаюсь на глоток кофе, чтобы скрыть неловкость.

– А не жалеете, что тут оказались?